Сказка о хитром жреце и глупом короле

Часть 4. Пес и его Хозяин Амети открыл глаза и некоторое время смотрел. Потом до него дошло, что именно он видит, и из его груди вырвался слабый стон. Точнее, не стон, а хрип: в горле было сухо, как в полуденной пустыне. Рядом кто-то зашевелился. Амети оторвал свой взгляд от самого прекрасного зрелища на свете — вечернего неба, уже усыпанного звездами — и повернул голову. Рядом лежал совершенно следопыт: глаза закрыты, неподвижное лицо в серых разводах пыли. Только по рукам пробегает как будто судорога. Амети напряг память: во время путешествия по подземному ходу сознание несколько раз милосердно его покидало, но рано или поздно он приходил в себя от боли: когда его лицом рывком тащили по мелким острым камешкам, осыпавшимся со стен — и тогда надо было из последних сил ползти, преодолевая боль и расстояние. Эта пытка длилась бесконечно и прекратилась лишь сейчас, когда он увидел над собой звезды в темном небе. Осталась только тупая ломота во всем теле, и еще дико саднило лицо, разбитые локти и колени. Амети еще некоторое время полежал неподвижно: несмотря на боль и жажду, мир был прекрасен, а жизнь — полна чудес и радости. Потом, мысленно вернувшись по подземному ходу, он подумал о погоне и решил, что надо что-то делать. Пока он над этим размышлял, воздух и песок быстро остывали, и скоро жрец почувствовал, что начинает зябнуть. Собравшись духом, Амети сел, покряхтывая от боли, и оглянулся: они все трое лежали под невысоким скатом, в котором чернело отверстие, откуда они, видимо, выползли. Вокруг, насколько можно было понять, тянулись, выступая из песка, невысокие скальные кряжи: совершенно дикое место, ни следа зверя или человека. За зубчатой стеной гор догорал закат. Амети оглядел своих спутников: по одну руку лежал по-прежнему неживой следопыт, по другую — бывший пленник, свернувшийся в клубок. Они трое все еще были связаны поясами. Амети пошевелил Нимрихиля: тот не шелохнулся. Его руки от запястья до локтей были покрыты кровавой коркой. Амети толкнул его сильнее, нумэнорец что-то невнятно простонал, но глаз не открыл. Его плечо было горячим на ощупь. Это было уже серьезно. Амети подавил страх и повернулся к Арундэлю. Тот дышал спокойно и ровно, как будто спал. Жрец тронул его за плечо, и тот почти сразу открыл темные в сумерках глаза и посмотрел на Амети, словно видел его впервые. — Эта... — сказал Амети неловко. — Ты как, отжил? Надо бы ход завалить. И товарищ твой... Он весь как в лихоманке горит. Арундэль сел: двигался он почти как обычно, только чуть замедленно. Развязал обмотанный вокруг груди пояс жреца Змеи. — Где мы? — спросил он. — Откуда мне знать? — возмутился Амети. — Я же не бедуин, чтобы знать пустыню как свою жену! Нумэнорец огляделся по сторонам: — Если ход никуда не поворачивал, то мы сейчас где-то к югу от вашей столицы. И довольно далеко от нее. Амети недоверчиво уставился на Арундэля: откуда тому было все это знать, если он был уже никакой, когда они спустились в колодец, а тем более — пока они ползли по ходу? Тот уже добрался до Нимрихиля. Взял его судорожно сжатую руку, поднял, подержал на весу. Нимрихиль, не приходя в себя, прошептал что-то вроде «Ba kitabdahe!» Арундэль бережно опустил руку следопыта обратно на песок. Нахмурился. — Что с ним? — с замиранием сердца спросил жрец. Арундэль взглянул на Амети: — Он очень устал. Замучился, — помолчал и негромко добавил: — Сначала тьма, а теперь и огонь… Нумэнорец забрался в поясную сумку следопыта, достал пустую серебристую фляжку и камешек, который Амети видел в храме. Это оказался обломок горного хрусталя, которому грош цена в базарный день: мутный, весь в трещинах. Арундэль взвесил камень на ладони и убрал его обратно. — Сейчас сделать ничего нельзя, надо дождаться утра, — обратился он к жрецу. — Главное — не замерзнуть ночью. Дыхание вырывалось из груди Нимрихиля клочьями пара. Амети посмотрел на небо: звезды казались холодными и колкими, как снежинки, про которые следопыт рассказывал ему по дороге. — Но мы не можем развести огонь! — жалобно сказал Амети. — Нас тогда непременно найдут! — У нас все равно нет топлива, — заметил Арундэль. Ниже по склону виднелась яма в песке. Туда Арундэль оттащил друга, обмотав его для тепла всеми поясами. Потом Амети и Арундэль легли по сторонам от следопыта, и Арундэль накинул на них сверху остатки своего черного плаща. Становилось все холоднее. Амети жался к следопыту, который был теперь горячим, как хорошая грелка. Но скоро Нимрихиля начала бить дрожь, он невнятно застонал: с губ его срывались слова на неизвестных Амети языках. Он кого-то звал «Atto, atto!». Потом вроде бы заплакал, как ребенок. Амети сделалось ужасно не по себе. Так продолжалось всю ночь. Время от времени Амети проваливался в муторный, не приносящий облегчения сон: с одного боку его палили огнем все Девять Преисподен, где рыдали грешники, с другого морозило кромешное ничто. Каждый раз Амети просыпался с неприятно бьющимся сердцем и выглядывал из-под плаща: не светлеет ли небо на востоке. Ночь казалась бесконечной. Потом взошла луна. Ее бледный свет превратил ночную пустыню в изнанку дневного мира. Амети подумал о гулях и рухах, но испугаться по-настоящему у него не хватило сил. Нимрихиль умолк, но его по-прежнему бил озноб. Сам стуча зубами, Амети опять уснул, словно взялся за тяжелую работу. Амети снова проснулся в час, когда в бледном свете востока можно уже отличить серую шерсть от белой: это время кочевники называют рассветом. Разбудил жреца кошмар: ему приснилось что под взглядом руха он превращается в камень. Очнувшись, Амети понял, что сон был отчасти правдив: пальцы на ногах замерзли до бесчувственности, все тело окостенело. На плаще поблескивала изморозь от дыхания. Спать хотелось невыносимо, но холод был сильнее. Амети вытащил голову из-под плаща и вздрогнул, столкнувшись взорами с Арундэлем. Тот сидел рядом с Нимрихилем, удерживая его поставленную на локоть безвольную руку. Двумя пальцами он сжимал запястье Нимрихиля, словно врач, считающий пульс больного. Глаза его смотрели одновременно куда-то вдаль и глубоко внутрь себя. Он ничего не сказал Амети. Поглядев на следопыта, жрец осознал, что тот больше не мечется в лихорадке, а спокойно спит, глубоко дыша и приоткрыв рот. Амети тоже сел и принялся растирать замерзшие части тела. Небо постепенно белело, потом так же медленно розовело. В полном молчании Амети и Арундэль наблюдали, как из-за гор поднимается маленькое алое солнце. Когда его первые лучи скользнули в яму, где ждали путешественники, Альвион пошевелился и открыл глаза: — Toronya? Где мы? — В пустыне, — ответил жрец, опередив Арундэля. — У выхода из подземного хода. — Чего же вы ждете? Надо скорее идти отсюда, пока нет погони! — Ты зря думаешь, что солнце садится, — ответил ему Арундэль. — Ты половину суток пролежал в горячке. Если бы погоня знала, где нас искать, нас давно бы обнаружили. С этими словами он поднялся на ноги и подошел к сложенной из камней пирамидке, которой не было вчера. Из ее основания Арундэль вынул серебряную фляжечку, на дне которой теперь явно что-то плескалось. Арундэль подал флягу Нимрихилю: — Пей. Увидев, как следопыт одним глотком выпил воду, Амети осознал, что зверски голоден и страшно хочет пить. Он облизнул сухие губы: — Откуда вода? — Я сделал водокап: это роса, которая осела на камни и стекла вниз, во флягу, — ответил Арундэль. — Но больше воды не будет, потому что солнце уже встало. Фляжка застыла у губ Нимрихиля: он внимательно посмотрел на Арундэля. — Значит, ни воды, ни еды у нас нет... Где мы, я тоже представляю себе довольно смутно, — спокойно сказал он. — Я помню про эти места по карте только то, что если идти на запад, к морю, то рано или поздно выйдешь на дорогу, которая ведет обратно к столице... — Но я не хочу в столицу! — не выдержал Амети и впервые увидел, как Арундэль улыбается: — Мы тоже туда не хотим. Но путешествовать по пустыне мы не можем. Придется идти по дороге. И они тронулись в путь, стараясь идти по каменистым осыпям, чтобы не оставлять следов на песке. Не прошло и трех часов, как солнце начало с нечеловеческой силой палить путникам спины и затылки. Амети горбился, пытаясь спрятать голову в плечи, потом обмотал голову остатками пояса. Песок начал жечь подошвы сквозь остатки обуви. Когда перед глазами у него уже плыли синие и красные круги, позади раздался вдруг голос Арундэля: — Я больше не могу. Амети обернулся: Арундэль сидел на песке, уронив голову на колени. Амети уже собирался надуться от гордости, как вдруг вспомнил его ночное бодрствование и странный взгляд: жрец как-то позабыл, что Арундэль такой же чародей, как и Нимрихиль. «Должно быть, у рыжего сила прибывает вместе с солнцем», — подумал Амети, покосившись на огненное светило. — «А у черного вместе с ночью». Следопыт оглянулся на своих спутников и скомандовал им: — Залезайте вон под тот каменный козырек. Я пойду вперед. Вернусь, наверное, ночью. Попробую дойти до дороги и раздобыть там воды и еды. Амети и Арундэль, не имея сил спорить, послушались следопыта и из-под каменного карниза выше по склону еще долго видели маленькую серую фигурку, решительно шагавшую на запад сквозь знойное марево. Потом Арундэль заполз поглубже в тень, вытянулся во весь рост и уснул. Амети, страдая от жажды и головной боли, долго смотрел на пылающую желтую пустыню, пока и его не сморила дрема. Альвион вернулся, когда солнце уже сильно склонилось к западу. Он разбудил своих спутников бодрым свистом: — Эгей! Просыпайтесь, у меня хорошие вести! Амети, не отрывая голову от камня, чуть приподнял веки. Днем ему спалось так же скверно, как и ночью: во сне его преследовали ручейки, фонтаны и реки, полные прозрачной холодной воды. Язык распух и, кажется, перестал помещаться во рту. — Амети, смотри-ка, что у меня есть! — и перед лицом жреца закачалась полная кожаная фляга. К Амети моментально вернулись силы: он цапнул флягу и припал к солоноватой теплой воде, попахивающей овцами, вполуха слушая рассказ следопыта: — ...шел часа три или четыре, все ноги сжег о песок... наткнулся на колодец, а рядом с ним стоянка... Эй, Амети, оставь Арундэлю! — и загорелая рука с запястьем, покрытым запекшейся кровью и пылью, выхватила у жреца флягу. Амети застонал, рванулся за фляжкой... но тут его взгляд упал на котелок, полный еды. Полный пахнущей костром каши. Амети бы залез в котелок немытой рукой, если бы его не остановил тот же Нимрихиль: — Ш-ш-ш, Амети, успеешь поесть, — и следопыт вручил жрецу грубую деревянную ложку. Когда Арундэль напился, все трое сели за котелок. Каждый съедал по ложке каши из полбы, а потом передавал пустую ложку соседу, заедая кашу куском свежего лаваша. За едой довольный собой следопыт рассказал все по порядку: — Я еще не успел дойти до дороги, как наткнулся на стоянку возле колодца: палатки, козы. Мужчин не было, только две или три женщины и куча-мала ребятишек. Одна пекла на камне лепешки, а другая варила кашу! А я сидел на скале прямо над стоянкой, так что чуть не умер от запахов. Потом я придумал хитрость: прошел по кряжу и спустился со скалы с другой стороны от лагеря, там, где возле колодца паслись козы. И напугал коз, так что они бросились в пустыню. Женщины, дети, собаки — все побежали их ловить, а я тем временем забрался к ним на стоянку и прихватил и кашу с ложкой, и лепешки, и флягу, и суму, чтобы унести все это... — и Нимрихиль достал из наплечной сумы, сотканной из разноцветной шерсти и украшенной яркими шерстяными кисточками, еще по куску лаваша и оделил им своих спутников. Арундэль поморщился: — Тебе не кажется, что можно было ограничиться самым необходимым? — Не бойся, — легко ответил Нимрихиль, — я оставил на камне, где пекли лаваш, несколько золотых. Им еще никогда не случалось так выгодно продавать плоды своих трудов. Арундэль опустил ложку с кашей, не донеся ее до рта: — Это еще более неблагоразумно! Неужели ты думаешь, что эти люди ничего не слышали о беглецах, которых ищет король? — Вряд ли, — так же легко ответил Нимрихиль. — Когда я уже спускался с другой стороны отрога, я слышал, как на стоянке подняли крик и поминали рухов. Золото же местное. Арундэль пожал плечами, но промолчал. Когда котелок заблестел изнутри как новенький, Нимрихиль встал: — Ну что, вперед? Держись, Амети, к вечеру доберемся до колодца — там напьешься вволю! До долины с колодцем путешественники добрели, когда на западе уже погас закат. На отроге, за которым лежала стоянка, Нимрихиль остановился и жестом велел своим спутникам сделать то же самое. Следопыт постоял, прислушиваясь к еле слышному лаю собак: — Так. Мужчины вернулись, но ничего страшного в этом нет: видно, все сидят в лагере и жгут для смелости костер. Если мы спустимся к колодцу с другой стороны, нас вообще никто не заметит. — А как же собаки? — предусмотрительно спросил Амети. Следопыт посмотрел на Амети сверху вниз и тряхнул головой, словно по привычке отбрасывая за спину свои рыжие волосы: — С собаками, Амети, я могу все. Хочешь, они сейчас сюда прибегут и будут лизать тебе руки? Амети смутился: он не мог понять, шутит Нимрихиль или говорит правду. Они прошли по отрогу и спустились в долину в стороне от стоянки, на которой и вправду горел большой костер. — Сухой помет жгут, — отметил Нимрихиль и повел своих спутников к чему-то похожему в темноте на небольшой песчаный холм. Когда они подошли поближе, стало видно, что это не холм, а круговая насыпь. Внутри насыпи имелась довольно глубокая, десятка в два шагов, воронка. На ее дно сквозь разрыв в насыпи вела тропа — сильно истертые каменные ступени, которым могла быть не одна тысяча лет. Наверху, рядом с насыпью, стояли большие каменные корыта: должно быть, из них поили скотину. Все трое спустились вниз, и Амети, нахмурившись, наблюдал за тем, как Нимрихиль с Арундэлем отвалили от жерла колодца тяжелый камень-плиту. — А вода глубоко, — сказал следопыт, бросив в колодец камешек. — Давайте пояса и котелок. Первые три котелка воды они выпили. Потом наполнили фляжку. — Ну что, теперь дальше пойдем? — спросил Амети. Арундэль удивленно ответил вопросом на вопрос: — Неужели ты не будешь мыться? Жрец лишился дара речи. — Не бойся, уважаемый, ночь длинная, до утра мы успеем дойти до дороги, — успокоил Амети следопыт. — Иди пока погрызи лепешку. Сидя на насыпи с куском лаваша и начиная зябнуть, Амети смотрел, как нумэнорцы котелком таскают воду наверх, в каменную поилку. Перед умыванием они, прополоскав в корыте одежду, положили ее сушиться на ледяной ночной сквозняк. От одежды поднимался пар: вода в колодце была еще теплой от дневной жары. Потом нумэнорцы, опрокинув корыто на бок, вылили грязную воду и принесли свежей. Умываясь из каменного корыта, Арундэль запел негромко что-то веселое на незнакомом Амети языке. Альвион тихо рассмеялся и начал подпевать другу. Потом он начал брызгаться водой, и дело кончилось тем, что Арундэль с громким плюхом уронил следопыта прямо в корыто. Альвион засмеялся, и Амети от неожиданности вскочил на ноги: на стоянке забрехали собаки. — Да вы что, с ума сошли! — зашипел он на нумэнорцев. В ответ Нимрихиль, не вылезая из корыта, приложил руки ко рту и страшно, с переливами, завыл — так, что даже у Амети мороз пошел по коже. Лай моментально стих. — Теперь они до утра будут сидеть в лагере, — сказал довольный Нимрихиль, вылезая из корыта и отряхиваясь от воды. Арундэль уже натянул мокрую одежду и завязал в хвост длинные волосы, которые влажно блестели в серебристом зареве лунного восхода. Бывший пленник, как показалось Амети, изрядно помолодел после умывания. Когда Нимрихиль тоже оделся и они, в последний раз наполнив котелок, напились воды из колодца, нумэнорцы положили на место каменную крышку, и отправились дальше на запад при свете яркой луны. Сначала шли быстро, чтобы согреться, потом, когда Амети выбился из сил, устроили привал, доев лаваш и выпив по глотку воды. После этого они шли без отдыха до самого рассвета. Когда над горизонтом показался краешек солнечного диска, Нимрихиль снова остановился: — О! А вот это уже стоянка возле дороги. Амети потянул носом: в холодном утреннем воздухе чувствовался слабый запах костра. — Тогда не лечь ли нам спать, чтобы присоединиться к этим людям, если они двигаются на север? — предложил Арундэль.