Попугай

Когда Митрандир вошел в дом птичницы, та как раз угощала одного из своих питомцев разными лакомствами – дольками яблок, нарезанным соломкой огурцом и орехами. Дивной красоты попугай почти не интересовался угощением – гораздо увлекательнее было клюнуть хозяйку. – Сальонна, не так ли? – спросил маг, снимая шляпу. Он выглядел крайне недовольным, должно быть, всему виной ливень, прошедший в горах ночью. – Я уже не молод, чтобы являться к незнакомке по первому требованию. – Я не лгала, когда сказала, что дело это – необыкновенной важности, – ответила женщина. – Присядь, Митрандир, и насладись эльфийским гостеприимством. Она поставила на стол пару кубков и оплетенную бутыль красного вина. Достала несколько яблок, ломти хлеба, овощной салат, рулеты из баклажанов с козьим сыром и песочный пирог с творогом, который испекла специально к его приезду. Отделив небольшой кусочек, она угостила и попугая, подозрительно косящегося на мага и недовольно покрикивающего. – Странная птица, – заметил Гендальф, никогда не видевший пернатых с такими чудными вкусовыми пристрастиями. Сам он пока раздумывал, стоит ли притрагиваться к пище, которая вполне могла оказаться отравленной. Однако интуиция и присущее магам чутье подсказывали, что птичницы можно не опасаться. Придя к окончательному решению, он пригубил сухого красного вина, имеющего весьма изысканный аромат с тонами спелых ягод и специй. Вкус был выше всяких похвал, особенно чародею понравилась нотка вишневой косточки. Однако одно обстоятельство не дало ему в полной мере насладиться вкушением дорогого напитка – маг поймал завистливый взгляд птицы. Попугай смотрел с таким укором, что хотелось ему тоже налить. – Вовсе нет, – горячо возразила эльфийка и, улучив момент, погладила попугая через прутья. Крепкий клюв клацнул в опасной близости от тонкого пальчика. – Он просто замечательный, а как здорово всех моих курочек покрыл… Попугай как будто понял ее слова и с протяжным воплем сунул голову под крыло. Птичница извинилась и, снова пощекотав фиолетовые перышки, сменила тон: «Ему не нравится в Ривенделле, и эльфов не переносит, бедняжка, а до весны еще так далеко…» Отдавая должное эльфийскому гостеприимству, чародей в то же время приглядывался к птице. С виду обыкновенный попугай, но уж слишком пристально и надменно смотрит. У Гендальфа зарождались подозрения, которые подтвердила странная эльфийка: – Мне было виденье, – сказала она, стоило гостю отодвинуть тарелку, и поманила мага за собой. Его удивила легкость, с которой она призналась в ведовстве, обычно колдуньи средней руки держат это в секрете и тем более не водят гостей в комнату для занятий ворожбой. Ее кабинет оказался совсем маленьким, зато с окном во всю стену, письменным столом и несколькими книжными полками, по содержимому которых маг определил, что имеет дело с достаточно посредственной ведьмой, практически безвредной и оттого не представляющей никакой ценности для Тьмы и ее прислужников. Столешницы практически не было видно под слоем рисунков тушью, довольно мрачных и сумбурных, они больше походили на мазню блаженных, нежели на величественные творения перворожденных. Вероятно, таким образом эльфийка пыталась запечатлеть пришедшие образы. Большая часть сюжетов была понятна только самой Сальонне, но она с воодушевлением зарылась в шелестящий ворох, бормоча: «Я знаю день и час… в начале весны на разлившейся реке в Синих горах произойдет несчастье. Если ты постараешься, Митрандир, то, разумеется, сможешь спасти утонувшего юношу. Это продлит его жизнь на три дня, и потом его тело уже нельзя будет использовать для ритуала». Она выудила очередной рисунок и удовлетворенно кивнула, продемонстрировав его собеседнику. Едва взглянув на испещренный кляксами и штрихами листок, маг потемнел лицом и скомкал бумажку: «Ты говоришь ужасные вещи, ведьма!» Та не отступила, хотя вид разгневанного чародея мог напугать кого угодно. – Этому гному уже не помочь, он обречен, – жестко сказала она, с жалостью проведя пальцами по портрету, оказавшемуся поверх прочих изображений. – Почему бы не использовать его тело как вместилище для другой души? Маг сам догадался, кто томится в птичьем теле, и испытал смешанные чувства. Эльфийка явно была одержима, но если ей действительно удалось не пустить короля под горой за грань, она могла быть права и в своих предсказаниях. – Я никогда не обладала сильным даром, даже себя защитить не смогла, – сказала Сальонна, проведя пальцами по изуродованной клеймом щеке. – Все это, – она обвела рукой свои рисунки, – не что иное, как божественное провидение. Чародей все еще не мог отвести взгляд от детально выписанного портрета юноши, нет, скорее, даже мальчишки, безбородого, с длинными вьющимися волосами, внимательными глазами и озорной улыбкой. Трудно было поверить, что такой живой и симпатичный гном – обречен, и жить ему осталось всего ничего. Хоть листок и был смят, но образ женщины, качающей на руках то, что осталось от ее сына, все еще стоял у него перед глазами. Изуродованное, обожженное и буквально размозженное тело, скорее даже, его половина. Ужасная смерть… – Если, – проговорил он, сгребая бумаги в кучу и пытаясь сложить их стопкой, – я подчеркиваю, если - это все правда… Птичница мрачно кивнула. Другого она и не ожидала. Митрандир имел привычку лично убеждаться, проверять и перепроверять, но она была уверена в своей правоте, и потому лишь упрямо поджала губы. – А это не так трудно проверить, – продолжал он. Действительно, имея столько детальной информации, можно было сделать очень точный прогноз. А удостовериться в том, что ведьма ничего не напутала, и в птичьем теле действительно заключен король под горой, мог помочь Радагаст. С этого и следовало начать. – Прошу тебя, Митрандир, – взмолилась Сальонна, и в голосе ее звучало неподдельное отчаянье. – Мне самой со всем этим не справиться. Поверь, единственное, чего я хочу – это поступить правильно!