Мать ветров

На необитаемом острове, весной года 1229-го Милош любил утро сколько себя помнил. Он сочувствовал тем товарищам, которые с трудом и при помощи слов, которые не во всякой ярмарочной песне услышишь, продирали глаза, но не понимал их. Пушистое предчувствие зари в лагере, в приюте Богдана или в лаборатории Рашида пленило его, как и саорийская флейта мизмар — за миг до того, как ее касались холодные губы дедушки или же теплые — отца. Тогда — теплые. Ему нравилось предчувствие мелодии. А еще в последние несколько лет он жаловал утро благодаря двойняшкам. Они как честные фёны не смели ворчать по утрам, но при любой возможности дрыхли лишний час, а то и два. Юные подпольщики, которые уже представляли опасность для опытного врага, во сне оставались просто подростками, мягкими и смешными. Милошу нравилось смотреть на них, может быть, трогать кудряшки Саида и легонько гладить локоны Али. А потом он приносил им завтрак в постель. Мама не возражала. Вообще-то в повседневной жизни она была со своими сыновьями куда строже отца и не позволяла излишнего баловства. Но Зося прекрасно знала, что вечером, когда Милош уже спал в хомуте, Али и Саид сторицей возвращали старшему брату его заботу. Милош любил утро. Он очень редко нежился в постели — лишь в те далекие дни, когда засыпал в обнимку со своей любимой, или же после особенно утомительных вылазок. Обычно он подскакивал почти сразу, выходил наружу и кутался в предрассветный холод. Сегодня подскочить не вышло. Как и вчера. И третьего дня. Милош понятия не имел, где пропадал по ночам его малость заматеревший в пути и обнаглевший на острове зверь. Но на рассвете, едва он приоткрывал глаза и собирался уже откинуть тонкое, потертое одеяло, Баська как по волшебству оказывалась рядом, с коротким «мрррк» прыгала на его койку, сворачивалась в клубок у него под боком и преданно глядела на хозяина своими невероятными золотисто-изумрудными глазами. Мол, давай поспим еще чуть-чуть, а? — А Дик, между прочим, в тебе сомневался, — с усмешкой прошептал Милош и почесал кошечку за ухом. Та замурчала громче прежнего и зажмурилась от удовольствия. — Он думал, что ты не привыкнешь к морю. А поди ж ты, и качка тебе нипочем. В самом деле, раздувало со вчерашнего дня, и каракку ощутимо качало. Но Баське будто бы не было до этого никакого дела. Что ж, и правда можно еще чуть-чуть поспать. В такую погоду все равно много не наработаешь. И все-таки, несмотря на героические усилия Баськи по моральному разложению хозяина, Милош поднялся раньше большинства матросов и тем более капитана и лорда Эдварда. Выбрался на палубу, оставив кошку досматривать десятый сон, и окинул внимательным взглядом небо и море. Серые клочковатые облака угрюмо нависали над беспокойными волнами, которые будто огрызались на экипаж каракки. Уцелевшие мачты ворчливо поскрипывали, и «Гринстар» всем своим видом показывала, что о серьезном ремонте сегодня не может быть и речи. Что ж, займутся оковкой для крепления вант и починкой стоячего такелажа. Милош с вызовом улыбнулся мрачной стихии, легко сбежал по трапу на берег и направился к группе скал неподалеку от места швартовки. В маленьком гроте, защищенном от ветра и сухом, они устроили нечто вроде кухни и мастерской по изготовлению и ремонту мелких деталей для судна. Возле костра сидел дежурный Шеннон. Он помешивал в котле рагу из мяса морской коровы и задумчиво грыз какую-то ветку. Табак у нерея давно закончился, но место самокрутки не пустовало. Рыжий постоянно находил стебли, ветки, щепки — что угодно, что можно было бы привычно пожевать. Правда, после того, как Милош рявкнул на него, застав за попыткой сорвать у воды сухой стебель, который вполне мог быть цикутой, Шеннон прилежно выбирал только проверенные растения. — Доброго здравия, птичка ранняя! — просиял он, завидев друга. Милош должок за «птичку» вернул сразу же: — И тебе доброго утра, хозяюшка. Шеннон ощупал свою грудь и обиженно фыркнул: — Ну и где положенные хозяюшке здоровенные титьки? — Увы! Я исследователь хоть и начинающий, но пока достоверной связи между размером грудных желез и качеством готовки не обнаружил, — усмехнулся Милош, устраиваясь на бревне поближе к котелку. — Ученый сухарь ты. Поэтичнее надо быть, к прекрасному тянуться! — Шеннон ткнул его пальцем в лоб. — Вот как поглядеть на лимерийские картины, какие продают в Дерри, так трактирщица или еще какая дама на них непременно — во! — Странно все же на Шинни, — Милош наполнил себе миску мясом. — То нищета у вас, отсталость и безработица. А тут же рядом произведения искусства, современные верфи, университет. Шеннон скривился, явно не имея настроения развивать тему. Спросил вместо этого: — Так что со стряпней безтитечной? Съедобно вышло? — Вышло отлично. Мясо у местных зверей, конечно, роскошное. Вот бы еще вживую на них взглянуть хоть разок. Милоша как самого сильного член экипажа к добыче еды не пускали. Там справлялись и другие матросы, а его постоянно гоняли на ремонте каракки. Поэтому он действительно до сих пор ни разу не видел огромных жителей прибрежных вод в их естественной среде обитания. — А кстати. Я недосчитался четверых ребят на койках. Не знаешь, где пропадают наши пропащие? — Дык они ж с вечера наварили какой-то хмельной бурды, — пожал плечами Шеннон. — Ночь тут спали, ждали, пока настоится, а с полчаса назад что ли ушли пробовать. Все равно сегодня поработать не придется, так они прикинули, что капитан шибко ругать их не будет. — Опять, — Милош поморщился от досады. — Вроде бы Дик за ум взялся после того, как мало не утонул. Ну и куда его снова бухать понесло... Ты ему ничего не сказал? — Сказал, уж само собой. А толку? Вот ровно по твоему слову: пропащий — он и есть пропащий. В лагере фёнов хмельное водилось редко. Символически выпивали на поминках, изредка после тяжелых провалов или наоборот, когда попавшие в тюрьму товарищи возвращались в лагерь сравнительно целыми. Поэтому Милош попросту не видел, как спиваются люди. Теоретически знал, что такое бывает, встречал выпивох в деревнях, но все мельком, мельком... Вот и не разглядел сразу нехорошее в любви Дика к пиву, рому и куда более сомнительным жидкостям. Не понимал Дика, порой сердился на него, но по-настоящему осознал, насколько все серьезно, пожалуй, лишь во время кораблекрушения. Тогда он отчитал его, не стесняясь крепких и образных выражений. Вроде бы помогло. А может, сказывалась суета в первую неделю ремонта? Но стоило случится ненастью, и пожалуйста. Вечером того же дня Дик с тремя другими любителями припасть к бутылке уже наколдовал какой-то отравы. — Из чего хоть они варили свое пойло? — Да корешков годных нашли. Вроде бабка Джека из таких знатную настойку делала. А у них ром еще был. О, вон там остатки… Эй, ты чего? Милош взял в руку один из корешков, надеясь, что в полумраке грота зрение его подвело. Но нет, растение он угадал точно. — Твою ж… Куда они пошли? — Вроде бы в дальний грот, — ответил Шеннон, вставая и кивком спрашивая, мол, чем помочь. — Бегом буди Джона, — велел Милош, на ходу поднимая с земли бурдюки с водой. — Скажи, что это борец, и тащи к ним. Пьяницы нашлись именно там, где и предположил Шеннон. Милош рявкнул от входа: — Дик, бросай!!! Дик вскрикнул как от испуга и выронил из рук бутылку. Та покатилась по наклонному полу. — Еби-и-сь ты в жо-пу! Чуть бу-у-у-бу-хло не пролилось! — выругался Джек, вставая. Его качнуло и как-то очень нехорошо. — Яд, а не бухло! — огрызнулся Милош, занося ногу над бутылкой... и передумал разбивать. Все-таки лучше, если можно будет прикинуть, сколько они там вылакали. Поднял ее, отставил подальше и пробежал взглядом по всем четверым. Дик выглядел более-менее как обычно — не считая легкой дрожи в руках от испуга, двое других, кажется, тоже... А вот Джек был очень бледным даже для рябого и слишком медленно ворочал будто занемевшим языком. Милош подлетел к нему, схватил за горло и ткнул в губы бурдюк с водой: — Пей, сука, пока не сдох! — бросил другой Дику: — Вы тоже пейте! Джек, обычно упертый как баран, вдруг подчинился. После нескольких глотков Милош сунул ему пальцы в рот, вызывая рвоту, снова напоил и прикрикнул на остальных: — Чего ждем? Чтоб проблевались все, живо! — Эт-та... — начал было Дик. — Живо! Это приказ!!! Обычно у командиров Фёна это работало. Сработало и у него. К тому моменту, когда в грот примчались запыхавшийся Джон О'Рейли и Шеннон с ворохом одеял в руках, всех четверых рвало исключительно чистой водой. — Сколько они успели выпить? — спросил у Милоша Джон, вливая в своих пациентов какую-то настойку. — Примерно по две меры на каждого. Джеку досталось больше других. — Это чего это? — подал голос Дик, когда Джон открыл следующую бутылочку. — Мочегонное и слабительное, — ответил тот. — Поссышь и просрешься, — перевел Милош. Пока оба медика ждали нужного эффекта, О'Рейли говорил вполголоса своему коллеге: — Надежного противоядия от борца, увы, я не знаю. Попробуем вывести как можно больше, так сказать, механически… Милош, они скоро начнут мерзнуть. Когда из них выйдет все лишнее, заворачивайте с Шенноном их в одеяла и ведите в общий грот к костру. Я же попробую выпросить у капитана хоть щепотку чая из личных запасов. Пишут, что от него есть какой-то толк, в чем я лично сомневаюсь. В любом случае, от невежества у меня микстуры нет… О, первый пошел! Значит, дозировку не увеличиваем. Оставляю их на тебя, юноша! — Слушаюсь, Джон. После, помогая пациентам почиститься и завернуться в одеяла, Милош отметил про себя странную вещь. Ему доводилось видеть на улицах и в тавернах людей, которые преспокойно справляли естественные потребности и даже засыпали в оных, нимало не стесняясь окружающих. Да что там, трое из этих четверых прежде вели себя так, что даже ему, начинающему, но уже небрезгливому врачу, становилось из-за них тошно. Но сегодня, когда речь шла буквально о спасении их жизней, парни отчего-то жались будто церемонные барышни. Все, кроме Джека. Если за Дика переживать не приходилось — он едва успел глотнуть настойку — да и двое других парней выглядели вполне сносно и пошли в хозяйственный грот сами, то Джек, выпивший больше всех, дрожал, волочил ноги, буквально падая на Милоша, и был жутко напуганным. — Жж… жжет, си-ильно, — жалобно говорил он, дергая шеей. В повседневной суете на каракке тупость его иногда подбешивала, но чаще воспринималась как неизбежная часть бытия. Сейчас его глупый лепет царапал по сердцу. — О-ой! — пискнул он и окончательно повис на Милоше, дергая грудью и плечами ровно силясь вдохнуть. Подождали, покуда он снова задышал, и двинулись дальше. Ветер налетал шквалами, впереди уже висела угрюмая стена дождя. В сизом свете веснушки на бледном лице Джека казались роем болотной мошкары. Вряд ли именно это представляла себе бабка Джека, когда готовила к празднику настойку из корней люби-травы, которую ее внук перепутал со страшным борцем... Фрэнсису О'Конору, разумеется, не было никакого дела до давно умершей лимерийки. Зато его точно раздражало нарушение дисциплины, которое могло привести к потере четырех единиц. А ведь в условиях ремонта после кораблекрушения каждая пара рук дорогого стоила. — Этим? Чай? — холодно обратился он к судовому врачу, когда Милош и Шеннон помогли пострадавшим войти в общий грот, не сшибая стен. — Однако я доверяю вам, О'Рейли. Возвращайте их в работоспособное состояние. После взыщу с тех, кто выживет, за этот досадный инцидент. В ледяном до бесчувствия поведении капитана были свои плюсы. Он не мешал обоим медикам и Шеннону истериками или гневом, не лез под руку и заражал своим поведением всю команду. Поэтому отравленных борцем никто не беспокоил. В гроте вскоре стало буднично и тихо. Одни матросы ушли, наверное, в лес — по дрова или на поиски сосны, что сгодилась бы на починку фальшборта. Другие сидели за мелкой работой: кто-то штопал парус, кто-то вырезал оковку. Изредка переговаривались, да то и дело пофыркивал костер. Троих пьяниц беда миновала. Двое даже задремали, а вот Дик смотрел на Джека огромными — на его-то мелком, худом лице — и будто виноватыми глазами. Джон и Милош сделали все, что могли, однако надежда на спасение Джека таяла с каждой минутой. По веснушчатым щекам умирающего катились слезы. Парень двадцати с чем-то лет сделался похожим на перепуганного подростка. Он жалостливо лепетал о том, как тяжко, больно ему дышать, Джон держал его за руку, а Милош и Шеннон то обмахивали его, то протирали лоб и виски мокрыми тряпицами. Пришла Баська. Кошечка осторожно и мягко, будто взрослое животное, а не полугодовалый котенок, обнюхала лицо Джека и лизнула его в щеку. Свернулась в клубок у самой его груди, а Джек глянул на нее уже мутными глазами, вдруг улыбнулся и зарылся носом в полосатую шерстку. — Царапка, — ласково прошептал он и вздохнул в последний раз. Хоронили Джека на следующий день без особых церемоний. Впрочем, Фрэнсис О'Конор произнес короткую молитву, которая подошла бы большинству лимерийцев. Добрых слов о покойном не сказали, постояли молча у могилы да и пошли обратно в лагерь. Джон в процессии не участвовал — приглядывал за двумя больными, которых на всякий случай оставил еще на день на лежанках. Дик, уже совсем здоровый, Милош и Шеннон попросили у капитана дозволения отлучиться на пару часов. Фрэнсис бросил взгляд на темнеющее небо и сухо кивнул. — Посмотрим на коров? — предложил Милош, когда они втроем отстали от остальных. — В потемках-то? — удивился Дик. — Да пока еще видно, — пожал плечами Шеннон. Они поплотнее завернулись в куртки и, прижимаясь поближе к камням, побрели на юго-восток острова. — И правда коровы, — сказал Милош, когда они вышли к морю. В небольшой бухте, прикрытой скалой, море волновалось куда меньше, чем со стороны швартовки. Здесь, на мелководье, в обилии росли водоросли, а среди них и впрямь будто паслось стадо огромных, неторопливых животных. Из-за волнения с трудом можно было разглядеть их морды, но Милош подошел к самой воде, рискуя промокнуть, и удивился тому, с каким безграничным доверием поглядело на него ближайшее животное. Благодаря этому сонному, глупому доверию экипаж «Гринстар» надеялся сохранить большую часть провизии на переход до порта, и Милош мысленно сказал коровам «спасибо» за их кроткий нрав. И все-таки... все-таки чудилось ему во всем этом что-то недоброе. — Эй, смотрите, — негромко позвал своих друзей Дик. — Третьего дня что ли забили? — прикинул Шеннон, подходя к мертвой туше на берегу, совсем близко к линии прибоя. Милошу стало не по себе. — И он все это время приплывал сюда? Из воды то и дело показывалась морда детеныша коровы. Он медленно водил головой из стороны в сторону и пытался приблизиться к трупу, видимо, своей матери. — Надо бы сказать добытчикам, чтобы сразу в лагерь тащили, — буркнул Шеннон. — А эту уберем сейчас, — Милош обвел взглядом берег. Так и есть, вот блок, а вот веревка, которые оставили здесь добытчики коров. Предыдущие две туши волокли по пять человек. Третью, куда большую, оставили, скорее всего, надеясь вернуться сюда с подмогой. Ну... Им много не надо. Не до лагеря же, в самом деле. Оттянуть бы подальше на берег, чтобы детеныш не видел. А с его маленькими глазками, надо думать, он не отличался слишком острым зрением. — А меня от мамки с папкой отволакивали, как их в шахте придавило, — тихо обронил Дик после того, как Милош и Шеннон, вспотевшие и порядком измученные, присели на камень чуть поодаль от туши. — Ты мальцом осиротел? — спросил Шеннон с тем сочувственным спокойствием, с которым нередко говорят люди, сами пережившие большое горе. — Не, семнадцать мне стукнуло уже, с ними вместе года два на шахте отработал. Других-то пацанов и раньше к работе определяли, а меня, вишь, берегли. Милош кивком спросил, почему, мол. — Я ж единственный сын у них был, да и то дорого дался. Мамке потом рожать запретили, а меня насилу выходили. Долго не кричал, как родился. Повитуха уж рукой махнула, а папка все не сдавался. Туда-сюда — и вот он я, — Дик хмыкнул, покачал головой удивленно. — Вроде мелкий, а живой. — Живой — вот и живи, — Шеннон отвесил ему символический подзатыльник. — Не хуй пить что ни попадя. — И что попадя тоже, — добавил Милош. — Я серьезно, Дик, бросай пить, совсем. Ты же как первую выпьешь, так десятую уже и не считаешь. А я не хочу хоронить тебя, как Джека. — А? — Дик посмотрел на него с недоумением. — Вроде похоронили его, так ты не шибко печалился. — А должен был? Да, меня огорчает любая смерть, тем более настолько бессмысленная и мучительная. Но теплых чувств я к нему не испытывал, потому фальшивых слов над могилой говорить не стал. Он был мне чужим человеком, который, между прочим, по глупости своей едва не утащил за собой на тот свет и тебя. — То я сам не дурак… — А как же. Только ты мой дурак. Ты мой друг, Дик, а друзей хоронить я очень, очень не люблю. Шеннон закатил глаза. — Ну пошли телячьи нежности… Кстати, ты и мой друг тоже. Завязывай с бухлом, а то выдам тебе целительных пиздюлей. По дружбе — самого лучшего сорта.