Взаперти

      Джон кинул очередной взволнованный взгляд на безнадежно молчавшего Шерлока. Тот отчаянно боролся с угасающим рассудком, то широко раскрывая, то закрывая на несколько долгих секунд прозрачные веки. Иногда он будил задремавшего было Шерлока, пробуждение которого начиналось глубоким вдохом, а заканчивалось глухим стоном. В бреду он несколько раз сбивал ветхие повязки, которые Джон покорно накладывал снова.       Он устал. И дело было не в неустанной, ежесекундной тревожной заботе, которая требовалась Холмсу. Моральное истощение давало о себе знать тяжелой головой и путанными мыслями. Все меньше хотелось говорить, все меньше находилось слов. Холодная испарина поселилась на его лбу, он уже даже не пытался смыть багровую кровь со своих тревожных пальцев. Он видел ее на своих руках и сердце каждый раз обрывалось. Он умирал сегодня уже тысячу раз, каждую секунду. Каждую задержку Холмсовского дыхания, он задерживал свое, прислушиваясь к холодному трепетанию воздуха.       На войне он повидал тысячи и тысячи умирающих, еще совсем детей, гораздо моложе Шерлока, но сегодня он уже редко видел их напудренные грязным песком лица. Их образ ушел из головы, растворился и исчез, как исчезнет, быть может, и сегодняшний день из картотеки его памяти.       Он снова взглянул на Шерлока. Его посеребренные слабостью глаза рассеянно смотрели в окно, рот чуть приоткрыт, оголяя окрасившиеся красным зубы, грудь тихо то поднималась, то опускалась, позволяя воздуху с болезненной осторожностью циркулировать в легких.       - Больно, - хриплый, чужой голос.       - Я знаю. Потерпи. Немного осталось. Скоро станет легче.       - Как скоро?       - Скоро. Только не закрывай глаза.       - Майкрофт разозлится.       - Пусть он тебе все выскажет.       - Пусть идет к черту.       - Только не засыпай. Попей еще.       - Не могу.       - Тебе нужно.       Джон поднес стакан к его белым губам; вода превратилась в танцующий огненный цветок, и успокоившись, стала бледно-гранатовой. Три небольших глотка. Холод во рту. В горле, в желудке. Стало легче. Скоро все пройдет. Немного терпения. Убеждай себя, забалтывай, заговаривай, отвлекай. Забудь о сейчас.       - Что будет завтра?       - Ты отдохнешь.       - А ты?       - И я.       - Расскажи?       - Тебе интересно?       - Нет.       Уголки губ вверх. В темных глазах мольба. В светлых глазах - туман. Больно дышать. Снова кашель и кровь на пальцах. Снова огонь. Ненасытный, страстный, томительный. Жадно дышит в груди, взрывается, забирая остатки кислорода.       - Не закрывай глаза.       - Я устал...       - Можешь не проснуться.       - Так все кончится?       - Нет. Не смей.       - Не буду.       В темных глазах боль. В светлых глазах — страх. Всепоглощающий, заставляет безумное сердце разрывать грудную клетку своим биением; страх скорого неизбежного, необратимого конца, вечной темноты и холода (а может быть и торжества вечной жизни, кому что ближе); страх потеряться. Забыться. Сгореть.       - Весело было... правда?       - Прощаешься?       - Вдруг возможности... не будет...       - Не надо.       - Прости...       - Замолчи.       В темных глазах мольба. В светлых глазах — ночь. Бесконечная пустота нетерпеливо переминается с ноги на ногу в закрытых на доли секунды глазах. Бросает то и дело алчные взгляды, протягивая к нему свои длинные сухие руки. Зовет, завлекает, подкупает. Он видел это десятки раз. Они прошли через это - его "клиенты", - а теперь пройдет и он сам.       - Твоя смерть разбила бы мне сердце, мой мальчик.       Сквозь пелену агонизирующей дремы, голос, как глоток свежего воздуха. Шумные поспешные шаги. Суета. Чьи-то холодные руки на чуткой коже.       В темных глазах облегчение. В светлых глазах — день.