Хрустальные бабочки

***

      У всех свои секреты.       Мрачные и не очень, явные и запрятанные глубоко-глубоко под слоем будней и серой обыденности. Такие, от которых хочется смеяться — или же такие, после которых хочется сесть и помолчать, подумать какое-то время.       Натаниэль же мог приравнять свой секрет… к, пожалуй, даже помешательству.       Потому что…       Ну, это же ненормально, правда?       Он никого не пускает в комнату совсем не потому, что там бардак и он этого стесняется — о, вовсе нет.       Причина заключается в портретах. Казалось бы, что в этом может быть такого необычного? Натаниэль — художник, и это вполне в порядке вещей, чтобы в его мастерской были портреты; это, в общем-то, даже логично, учитывая его хобби. Вот только портреты эти были…       Но обо всём по порядку.       Дело-то было вовсе не в портретах. Скорее — в девушке, запечатлённой на них. И нет, Маринетт Дюпен-Чен, которая вот-вот станет Маринетт Агрест, тут тоже не причём. Натаниэль переболел свою увлечённость в девочке с хвостиками, предпочитая теперь один-единственный, на затылке. И чтобы при этом он был обязательно из волос цвета яркого солнца. Или вкусного мёда?..       Однако… даже не в волосах-то было дело.       А в Хлое.       Так просто.       Но в то же время безумно сложно.       Всего четыре буквы, а сердце Натаниэля уже некоторое время стучит неровно, стоит кому-то лишь назвать это имя.       Когда это началось? Вряд ли теперь Нат вспомнит. Да оно и надо, ворошить прошлое? — кому скажешь, не поверят ведь. Это же Хлоя…       Она напоминала ему солнце. Издалека если смотреть — красивое, чарующее, греющее своими лучами. Но если подойти ближе… Нет, красота остаётся, только при этом она становится жалящей, кусачей и порой даже царапающей до крови. Образно, разумеется. Но назвать Хлою «колючкой» у Натаниэля — нынешнего, двадцатитрёхлетнего — язык не поворачивался. В прошлом — да, он мог и кактусом пчелиным её назвать. Мысленно, разумеется. Иначе эта самая пчёлка зажалила бы до полусмерти.       Нет.       Она напоминала розу.       Дикую розу, из которой почему-то все хотели сделать домашнюю. Одинокая, гордая, стремящаяся защитить себя и свои мысли, роза хорошела день ото дня, становясь всё краше и краше.       Вот, кто такая Хлоя.       И Нат не знал, как подступиться к этой розе. Только и оставалось ему, что закрываться в мастерской, которой стала его квартира за всё время, и рисовать, рисовать, рисовать…       Портретов Хлои Буржуа у Натаниэля хватило бы, наверное, на несколько выставок точно. Вот только он не хотел ими делиться с кем бы то ни было. А самой Хлое вряд ли понравится что-то из нарисованного — в коллеже она всегда насмехалась над его рисунками, и вряд ли что-то могло измениться.       И в этом тоже была Хлоя. И она нравилась ему такой, какая она была. А портреты в мастерской только доказывали это — каждым штрихом, нанесённым уверенной рукой, каждой линией тонких бровей и красивых скул.       Глаза…       Глаза всегда были отдельной историей.       Наверное, Натаниэль полюбил её именно за глаза. Изначально. Потому что ни у кого больше он не мог увидеть такой глубоко захороненной печали, боли, но в то же время гордости и стойкости, как у неё. После первого портрета, который он внезапно захотел написать, последовал второй, третий, четвёртый…       Ну вот.       Он же вроде как не собирался ничего вспоминать.       Однако прежде чем сесть за очередной портрет Натаниэлю захотелось перебрать в мыслях, в каком образе нарисовать Хлою в этот раз. Строгость, нежность или воздушность?       Он застыл перед белым холстом, гадая и прикидывая.       Идея запечатлеть себя вместе с ней — впервые — заставила Натаниэля вздрогнуть и покраснеть. Ещё никогда он не осмеливался сделать это, да и вряд ли что-то получится. Сорнякам ведь не место рядом с прекрасными цветами?..       Пожалуй, в этот раз можно остановиться на цветочной нимфе или…       Позади вдруг раздался громкий стук и негромкий «Ах!», заставивший Натаниэля вздрогнуть и обернуться. А потом — выронить от изумления кисточку.       Окинув мастерскую долгим внимательным взглядом, Хлоя Буржуа — его муза и вдохновительница — скрестила руки на груди и, прищурившись, произнесла:       — А с натуры — слабо?       ...и, как оказалось, с секретами расставаться было не так уж и сложно.