Хрустальные бабочки

***

      Феликс боится ночи. Ночь кусает и царапает его кошмарами, которые он оставил позади, в Париже. Она продолжает напоминать ему о словах дяди, которые крепко-накрепко въелись в подсознание.       «Мне стоит только щёлкнуть пальцами — и тут же исчезнешь».       Казалось бы, это просто слова. Но они въелись в память Феликса раскалённым клеймом, которое зудит и зудит, продолжая свою вечную песню напоминание.       Почему?       Ответа на этот вопрос у него, потому что он и сам не понимает.       В конце концов, ему всего-то четырнадцать лет — возраст, когда ты всё и всех ставишь под сомнение. Даже слова матери.       — Мне снится бездна, — говорит он ей.       — К дождю, — улыбается она.       — Мне снится, как я исчезаю, — его губы подрагивают, а под глазами пролегли синяки.       — Это ерунда, — обнимает его мать и целует в макушку. — Тебе нужно побольше дышать свежим воздухом.       — Почему я полная копия Адриана? Ты изменила папе с дядей Габриэлем? — спрашивает он в лоб, и Амели на мгновение замирает.       В её глазах мелькает… что-то, а потом мать снова улыбается.       — Не говори ерунды, — она нервно пожимает плечами. — Мы с твоей тётей Эмили — близнецы, поэтому вы с кузеном так похожи.       — Но по законам генетики… — начинает было Феликс, но мама поднимает руку.       И он замолкает.       Потому что всегда привык слушаться её. Маме было тяжело после смерти отца, и он идёт на любые уступки, только чтобы она почувствовала себя лучше. Пожалуй, хотя бы в этом он понимает, почему Адриан не пререкается с месье Агрестом: у них больше никого из родных не осталось. И им всего по четырнадцать лет. Против кого попрёшь? Против родителей?       Но ставить под сомнение каждое их слово — именно для этого и существует так называемый «подростковый период».       И матери Феликс — не верит.       И продолжает видеть разрушающие мозг кошмары. Но сны — это всего лишь сны, верно?..

***

      Всё это бред.       И сны порой тоже бывают вещими.       Феликс чувствует, как его бьёт нервная дрожь, а мурашки бегают по спине. Всем своим существом он стремится как можно дольше задержаться на этом свете, но...       Краем глаза он видит, как лежащий на полу, около стеклянного гроба, Бражник дёргается последний раз, сражённый катаклизмом, а потом затихает. Глаза застилает дымка, и он как сквозь воду видит, как маячит вдалеке красный силуэт, как перед ним падает на колени Кот Нуар, с которого слетает трансформация, и зелёные — точь-в-точь как у него — глаза наполняются слезами. Что ж, это всё объясняет.       — Мне жаль, брат, — Феликс судорожно выдыхает и вдруг понимает, что не чувствует ног. — Я хотел сказать тебе про тётю Эмили… Но не смог. Я испугался. Я трус.       — Просто заткнись и дыши, придурок, — Адриан встряхивает его, прижимает груди, отказываясь отпускать. — Пожалуйста, пусть это всё будет неправдой.       Феликс кашляет, дрожит, но не отшатывается. Нет сил. И нет желания. В объятиях кузена (он же мог так его называть, да?) так тепло и покойно.       Покой…       Да, вот, что его ждёт впереди.       — А я ведь ненавидел тебя, — выдавливает Феликс. — И не мог понять, почему. Теперь… я понимаю. Ты всегда был живым, а я… Бледная копия тебя.       — Хватит молоть чепуху, — задыхается в слезах Адриан. — Ты мой брат! Этого ничто не изменит!       — Но ты человек, а я… чудовище.       — Не…       Феликс мотает головой, и на его губах появляется бледная тень улыбки.       — Но теперь я тебя не ненавижу. Я тебе сочувствую. Быть живым так утомительно… и так больно. Мне жаль оставлять тебя в этом мире…       Красный силуэт приближается, садится рядом с Адрианом и кладёт ладонь Феликсу на плечо. В очертаниях схлынувшего розового света он угадывает ту странную девчонку, которая однажды признавалась Адриану в любви на видео. Какая ирония.       — Ты тоже был живым, Феликс. Монстры не вызывают у меня желания вмазать им кулаком за надувательство.       Феликс хрипло смеётся. Такая забавная попытка подбодрить; эти двое точно стоят друг друга.       Боль судорогой скручивает его тело. Сознание затуманивается, и память начинает подводить его. Кто сейчас сидит рядом? Чьи слёзы стекают ему на лицо?       Он понимает, что скоро уйдёт. В конце концов, он был всего лишь временным существом, созданным по прихоти его бесплодной матери, которая умоляла сестру придумать хоть что-нибудь.       — Спасибо, что ты был моим братом, — выдыхает Феликс и распадается на осколки.       Из тонкого обручального кольца Эмили вылетает маленькое синее пёрышко, и ни Адриан, ни Маринетт не в силах его уничтожить. Потому что боль — слишком сильна.       Но Феликс рад.       Там, где бы он сейчас ни находился.       Всё-таки он смог вывести своего гадливого дядюшку на чистую воду — а это стоит того, чтобы оказаться кошмаром.       И ему теперь нечего бояться.