Прости, я вампир

Элитный ресторан — самый дорогой в городе. Неповторимое меню, французский повар, шампанское «Кристалл». Сэхун безразлично ковыряет вилкой в своей тарелке, в то время как Лухан ест с отменным аппетитом. Вокруг красиво, как в сказке. Живая музыка, живые цветы и... живой вампир. За столом напротив... — Тебя возможно поймать? — Никто не ловил. — Почему? — У меня много лиц. Но никто никогда не вспомнит ни одного из них. — Ты бессмертен? — Все бессмертны — в широком смысле этого слова. Но тела наши бренны, увы,— вздыхает он безразлично,— Другое дело, сколько мы способны в них прожить. — И сколько же ты способен прожить в своем теле? — Вопросы возраста для меня столь же интимны, как и для всякой уважающей себя женщины. Но позволю себе заметить, что я уже значительно старше тебя. Он ухмыляется и кладет себе в тарелку очередной кусок осетрины. — Намного? — Что есть «много» или «мало» перед ликом вечности? — разводит Лухан руками, усмехаясь. Он снова играет с его интересом, водит за нос, разжигает любопытство и, похоже, не спешит погасить его своими ответами. Одно слово — вампир! — Значит, так ты живешь? Банальный потребитель чужого труда. Праздно и легко, пока другие надрываются? - замечает Сэхун. — А кто же тебя вынуждает надрываться, Хунни? — елейно улыбается он. — Необходимость. — Необходимость, говоришь? Она ли? Или это делает страх? Что без твоих трудов праведных ты вообще никому не нужен? И вот уже шесть лет эта мысль не оставляет тебя, не правда ли? Лухан неспешно растягивает губы в циничной усмешке. Он доволен собой, его глаза холодны. Наивно ждать от кровососущего жалости, но он сделал Хуну по-настоящему больно, и не сумел остаться равнодушным хотя бы внешне. — А тебя подобные мысли не терзают,— констатирует Сэхун холодно. — Нет. Я свободен от предрассудков и человеческих страхов. Поэтому я живу, как хочу. — Вампир — потребитель чужого... Волак откладывает вилку и откидывается на спинку стула. — Я слишком стар, чтобы мне читали нотации и учили нравственности. Наведи порядок в своей жизни, а уже потом веди других в светлое будущее. Это ваша всеобщая людская проблема. Идеализм и тяга к сказке. А в реальности вокруг — дерьмо. Ни дня, ни часа вы не бываете честны даже сами с собой. Вы, создавая массу условностей, не даете себе жить, а когда становитесь так несчастны, что уже не в силах это выносить, пытаетесь сделать такими и всех вокруг. Не я лицемер, а ты! Вы все! А я живу свободно и никогда не беру больше того, что мне могут отдать. — Добрый и справедливый, прям Робин Гуд! Если каждый так станет делать, что останется? — В том-то и дело. Я счастлив, поэтому и другим не мешаю быть таковыми. Сэхун смолкает, разбитый наголову его сокрушительной логикой закоренелого эгоиста. Лухан спокоен, даже безразличен. Вновь вооружается вилкой и неторопливо ест. Уверенный, безупречно красивый, опрятный и шикарно одетый — Лухан вызывает в нем чувство отвращения. — Десерт ешь сам,— Сэхун поднимается. — Ужин можешь не готовить. Я буду не голоден.— Хан отрывает взгляд от тарелки и направляет его куда-то за спину Сэхуна. Он резко разворачивается и обнаруживает за столиком неподалеку весьма привлекательную особу, явно ожидающую того мига, когда волак подойдет к ней. Сэхун горько вздыхает. Он проиграл этот бой.