The lost kitten

Кибом, как и обещал, вместе со мной приехал в наше общежитие. Как он уходил на свои индивидуальные репетиции, я не слышал, потому что, как только я добрался до своей кровати и такой мягкой подушки, то практически сразу же уснул и проспал до вечера. Настолько я устал за эти длинные сутки, которые казались бесконечными из-за бессонной ночи и насыщенного эмоциями утра и дня. Когда я проснулся ближе к вечеру, дома все еще никого не было. Я кое-как запихнул в себя ужин, который показался мне почти безвкусным. Голова и тело не были в состоянии распробовать замечательную стряпню Ки-хена из-за того, что они были заняты другим: пытались справиться с горевшими в душе болью и безысходностью и свыкнуться с тем, что теперь они будут во мне очень долгое время. Весь ужин я тренировался не думать о Джинки-хене. Но, конечно же, ничего не получалось. В одиночестве это была непосильная задача. Да и тот факт, что хен на самом деле сейчас был далеко от меня, совсем не облегчал моих попыток, а только подливал топлива в огонь. Не в силах больше выносить этого, я просто ушел спать дальше и проспал до самого утра. На следующий день меня ждало испытание: совместная репетиция. По дороге на нее я все вертел в голове, что же мне нужно делать, чтобы сдерживать себя от попыток взглянуть на Онью-хена и унимать свою горящую боль, рвущуюся наружу. Очевидно было, что ни первое ни второе осуществить было невозможно, а значит эта репетиция, как и последующие, будут опять провальными. И я оказался прав. Как только я увидел такую родную спину в танцевальном зале, глаза сразу же приклеились к ней. Онью-хен повернулся к нам и коротко поздоровался, а я задержал свой взгляд на нем на непозволительно долгое время. Это не осталось незамеченным, и хен посмотрел на меня в ответ. Но я, непроизвольно нахмурившись, с гигантским усилием отвел глаза в сторону, уговаривая себя, что этот его взгляд был просто инстинктом самосохранения. Нельзя не посмотреть на другого в ответ, если этот кто-то другой так в открытую пялится на тебя. Я даже не сразу осознал, что не поздоровался с Джинки-хеном, из-за того, что был сосредоточен на уговаривании себя не посмотреть на него снова. Всю репетицию, которая, казалось, шла целую вечность, я пытался изображать из себя робота и отключить все эмоции. У меня почти получилось. Осталась только ноющая тяжесть в груди, а в голове только одна установка: нельзя смотреть на лидера. От усилий, которые тратились на ее исполнение я начинал задыхаться. Особенно в первые секунды нашего танца, где нам приходилось стоять с Онью лицом к лицу. В этот момент я задерживал дыхание, зажмуривался и опускал голову, пряча глаза за волосяной занавеской и считая секунды в ожидании, когда можно будет совершить следующее движение в танце и, наконец-то, отвернуться и пополнить легкие кислородом. Но в те моменты, когда хен не мог меня видеть, мои глаза так и норовили украдкой скользнуть по его фигуре. Это желание очень легко подчиняло меня себе, и я безропотно следовал его воле при любой удобной возможности. Танцевать получалось лучше, чем вчера, но только технически. Я боялся давать волю чувствам и впускать их в танец, потому что вместе с ними наружу могли показаться и другие чувства, которые я старательно запирал в клетке. Но хореографа, похоже, устраивал и такой расклад. В перерывах я первым сбегал из зала, никого не дожидаясь. Все пятнадцать минут я сидел в каком-нибудь укромном уголке подальше от зала и пытался читать книгу на телефоне, буквально уговаривая себя погрузиться в сюжет. Но как только у меня начинало это получаться, перерыв уже заканчивался и я, делая глубокий вдох напоследок, обреченно возвращался обратно на репетицию. Как только она закончилась, я, попрощавшись со всеми до вечера, сделал вид, что побежал на следующее занятие. Хотя на самом деле оно начиналось не сразу. Но мне было все равно. Я лучше посижу где-нибудь в агентстве, чем отправлюсь вместе со всеми обратно домой. Занятия по вокалу приоткрывали в клетке, куда я запирал свои эмоции, маленькую щелочку. Достаточную для того, чтобы эмоции выливались в пение и в пару одиноких слез, текущих по щекам. Преподаватель хвалила меня за успехи, говоря, что я очень чувственно пою. Если бы вы только знали, благодаря чему у меня так хорошо получается! Так прошел целый день. Чтобы уменьшить свои шансы встретиться с Онью-хеном дома, я решил накупить себе рамена быстрого приготовления и поесть перед дорогой в общежитие. Так мне не придется искать себе еду на нашей кухне и можно будет просто сразу запереться в ванной, а потом пойти спать. Последующие четыре дня были похожи друг на друга. Отличались они от первого дня только тем, что теперь я не ездил вместе с остальными мемберами по утрам, а вставал и выходил из дома раньше всех и добирался один. После совместных репетиций я бежал на занятия вокалом, вечером индивидуально занимался танцевальной практикой, чем специально доводил себя до изнеможения и ломоты в мышцах, чтобы вечером бухнуться на кровать и сразу же уснуть. И у меня успешно это получалось. Когда я оставался наедине с собой и танцами, я двигался яростно и резко, чтобы не давать себе ослабить контроль над клеткой, где все это время сидели мои чувства во главе с тяжелой болью. Она была настолько огромной, что плохо помещалась там, и ее колючие иголки торчали со всех сторон через прутья, доставая до сердца. Клетка каждый раз дрожала, когда этот гигантский зверь начинал ворочаться, грозясь выскочить наружу и изрешетить сердце полностью. Кибом и Минхо в коротких перерывах на репетициях пытались со мной заговорить, но я отвечал настолько безжизненно, что разговор поддерживать не получалось. Все заканчивалось тем, что они спрашивали, как мои дела, а я отвечал, что все нормально. Конечно же, они мне не верили. Кибом просто молча сжимал мое плечо, а Минхо ободряюще хлопал по спине. Джонхена я видел редко, потому что он тоже сбегал каждый раз, как выпадала возможность. А Джинки… Он твердо, как и я, держал наш уговор. Ни разу за это время, он не подошел ко мне. Я даже не думал, что в нашем положении можно так успешно не видеться друг с другом, кроме совместного времяпрепровождения в агентстве. Дома мы ни разу не пересеклись, потому что возвращался я около девяти часов вечера и прямиком отправлялся спать. И все это время я ни на секунду не переставал любить. Мне казалось, что это чувство с каждым днем растет все больше и никак не думает уменьшаться. А вместе с ним росла и боль, все больше распирая изнутри душу. Я безумно скучал по человеку, который находился рядом. Буквально за стеной. Он был так близко, но в то же время так далеко. Как же я могу разлюбить тебя, хен?.. ‒ Ну и атмосферка у нас теперь! - досадовал Минхо, садясь за кухонный стол, ‒ с утра все разбегаются, вечером – тишина. Это теперь всегда так будет? Кибом печально вздохнул, подув на дымящийся чай, который плескался в чашке в его руке. Ребята сидели на кухне вдвоем, решив устроить вечернее чаепитие. ‒ Надеюсь, что нет, ‒ ответил Ким, отпивая глоток, ‒ точнее, конечно же, так будет не всегда. Но когда именно это закончится – этот вопрос меня очень интересует. Минхо вздохнул, повторяя за старшим одногруппником, и покачал головой: ‒ Скорее бы закончилось. На Тэмина вообще больно смотреть. ‒ Вот-вот. Мино-я, ты раньше меня приходишь. Ты не видел, он вообще ест что-нибудь тут? ‒ обеспокоенно спросил Ки. ‒ Хен, я только сегодня с ним пересекся. Обычно он раньше меня приходит и уже спит, когда я возвращаюсь. Но сегодня вот он точно здесь не ужинал. Пришел, буркнул «привет» и сразу пошел к вам в комнату. И больше не выходил оттуда. ‒ Так я и думал. И ест ли он вообще, ‒ Кибом поставил чашку на стол, ‒ завтра нужно Тэмина, во что бы то ни стало, накормить. Потому что думается мне, он так и ходит голодным. Ки снова вдохнул. На кухне на минуту повисла тишина, нарушаемая только звуками распития чая. ‒ Лидер наш, кстати, тоже выглядит не лучше, ‒ нарушил тишину Минхо, говоря тише и наклоняясь ближе к собеседнику, ‒ то все время, как Тэмин, у себя сидит, а когда выходит - ну прям вылитое приведение! Кибом тоже придвинулся ближе: ‒ Правда? ‒ он заинтересованно приподнял брови. ‒ Да. Он вообще сам на себя не похож. Ну ведь видно же, что им друг без друга плохо! Зачем они так себя ведут? ‒ В этом-то и беда, ‒ Ки бессильно откинулся на спинку стула, ‒ Тэмин думает, что на расстоянии ему будет легче, а Джинки-хен… С ним все очень сложно. Минхо согласно кивнул: ‒ Да, никто не знает, что творится у него в голове. Ким, сделав еще один глоток, задумчиво уставился в свою уже наполовину пустую чашку. ‒ Мне кажется, что он просто еще не понимает, что с ним происходит, ‒ тихо прошептал он, не поднимая взгляда. Минхо медленно опустил чашку на стол, удивленно округлив глаза: ‒ Ты думаешь, что…. ‒ Тс-с-с! ‒ Кибом приложил палец к своим губам, прерывая реплику Чхве, ‒ если уж он не понимает, то мы тем более можем лишь только предполагать. Но проблема явно куда глубже. ‒ Да уж, ‒ грустно подтвердил Минхо, допивая чай, ‒ только Джонхен, кажется, тут сейчас доволен больше всех. Говорит, мол, так Джинки-хену и надо, пусть почувствует себя виноватым. ‒ Вот болван, ‒ проворчал Ки, ‒ хотя, пусть уж лучше пока думает так. ‒ Если бы мне кто-то лет пять назад сказал, что у нас в группе будут кипеть такие страсти, я б над ним посмеялся. Кто бы мог подумать, что такое возможно, ‒ Минхо встал из-за стола и подошел к раковине, чтобы отмыть чашку. ‒ Все невозможное – возможно, ‒ Ки быстро влил в себя остатки и подошел к Минхо, отдавая ему свою посуду, ‒ поэтому, теперь наша с тобой задача следить за любовным треугольником в оба. Для начала, накормим Тэмина. Сейчас уж пусть спит, но завтра я его уговорю поесть. Минхо домыл чашки, вытер руки и повернулся к хену: ‒ Как скажешь. Если я что-то замечу, обязательно сообщу. ‒ Ок, договорились. Спасибо. ‒ Да не за что. Я и сам за них очень переживаю. Ки тоскливо вздохнул, прикрыв глаза: ‒ Ох, Мино-я, а я-то как переживаю. Особенно за Тэмина. Он уже похож на зомби! ‒ Может быть поговорить с Джинки-хеном? ‒ Я тоже об этом думал, но… А, не знаю. Ничего не знаю! ‒ Ким картинно схватился за голову, ‒ Я скоро сойду с ними с ума! ‒ Хен, тебе нельзя сходить с ума! Я же с ними один не справлюсь, ‒ шутливо возмутился Минхо, сжав плечо хена. Кибом запустил пальцы в свои волосы, убирая их со лба. Он устало посмотрел на Минхо и взмахом руки поманил его за собой к выходу из кухни: ‒ Пойдем спать, Мино-я. Спокойной тебе ночи. И следи там за своим соседом. Чхве коротко кивнул и последовал за хеном: ‒ Прослежу. И тебе спокойной ночи. На этих словах парни вышли наружу и, щелкнув выключателем, погрузили кухню во тьму. Сегодня была наша последняя совместная полноценная репетиция. Впереди нас ждали только прогоны выступления. А это значит, что теперь возможностей украдкой любоваться хеном будет намного меньше, и я буду еще сильнее скучать по нему. Еще сильнее. Неужели во мне есть еще место для этого? С этими тяжелыми мыслями я открыл дверь нашего общежития. По привычке я сразу посмотрел на вешалки, чтобы узнать, какой вид грусти мне придется испытывать на этот раз: напряженную, но немного светлеющую от того, что запретный плод находится рядом, или всепоглощающую, растекающуюся по всему телу и темную. Одежды Онью-хена на месте не оказалось. Значит, сегодня – второй вариант. Я медленно стянул с себя куртку и ботинки и направился в нашу с Кибомом комнату. Когда я только собрался схватиться за дверную ручку, дверь неожиданно раскрылась, отчего пальцы ухватились за воздух. Навстречу мне вышел мой сосед по комнате. ‒ Добрый вечер, Тэмин, ‒ ласково поздоровался Ки. Я поднял на него глаза. ‒ Ты уже дома? Привет, ‒ бесцветно ответил я, обходя его. ‒ Да, сегодня я специально постарался закончить пораньше, чтобы побыть с тобой, ‒ послышался сзади голос хена. Я остановился посреди комнаты, обернулся и тупо уставился на хена. До меня, как сквозь очень вязкий кисель, медленно доплывал смысл сказанных слов. Зато, когда он, наконец, доплыл, все, что я так усердно до этого сдерживал в себе, вырывалось на свободу. Не знаю почему, но сказанное хеном разбило скорлупу, в которую я сам себя посадил. Мне кажется, что я даже услышал хруст. Я резко перестал понимать, почему я до их пор в ней сидел и как я вообще держался все это время и не рассыпался на маленькие частицы. Боль достигла своей цели и вонзилась шипами в сердце. ‒ Хен… ‒ тихо прошептал я. Голос предательски начинал дрожать, хоть я и обещал себе не плакать. Слезная пелена уже застилала глаза, когда я увидел, как Ки зашел обратно в комнату. Он подошел ко мне и быстро обнял. Я уткнулся носом ему в плечо и закрыл глаза. ‒ Хен… Мне очень плохо. Я не могу справиться с собой. Я так скучаю по… ‒ тут я снова не смог выговорить имя нашего лидера, ‒ по… ‒ Я понял, Тэмин, ‒ хен облегчил мне задачу, поглаживая по спине, ‒ наконец-то ты заговорил. Зачем ты от меня бегал все это время? Я же тебе говорил, ты всегда можешь рассказать все, что тебя гложет. ‒ Я не хотел надоедать тебе своим проблемами, ‒ глухо пробубнил я Ки в плечо, шмыгая носом. ‒ Ну что ты такое говоришь! ‒ Ки отодвинулся от меня, заглядывая мне в лицо, ‒ даже не волнуйся об этом. Ты мне никогда не надоедал и не надоешь. Я же твой друг. Друг. Одного своего самого любимого друга я уже потерял из-за того, что не умею держать себя в руках. Слезы практически прорывались наружу, но я закусил губу и не пускал их дальше. Силуэт Кибома стал совсем размытым. ‒ Спасибо, хен, ‒ прошептал я, ‒ не знаю, что бы я без тебя делал. ‒ Ну вот. Не знаешь, что делал бы, а сам бегаешь от меня. Ай-яй-яй, Тэмин-а, ‒ пожурил меня Ки. По его голосу было слышно, что он легко улыбался. Горячие слезы все-таки побежали из глаз, согревая холодные от мороза щеки. Я быстро вытер их рукавом рубашки. ‒ Если хочешь, поплачь, ‒ Кибом сжал пальцами мои плечи. Я упрямо помотал головой, наконец отчетливо видя Кибома перед собой. ‒ Нет. Не хочу больше плакать. Ки кивнул: ‒ Ну, тоже верное решение. Пойдем лучше накормим тебя. От мыслей о еде в желудке поднялась забастовка. ‒ Ой, нет, я вообще не хочу есть. Я уже поел в агентстве. Кибом поставил руки на пояс и с наигранной сердитостью возмутился: ‒ Так! Опять рамена наелся? ‒ Да. С тех пор я так и ел рамен по вечерам. Аппетита у меня практически не было, я ел на автомате только для того, чтобы была хоть какая-то энергия. Видимо у организма не было сил на переваривание пищи. Он был занят совсем другим. ‒ Ничего не хочу слышать. Аппетит приходит во время еды. На рамене, знаешь ли, далеко не уедешь. Ты вон вообще растаешь скоро. Фанаты же тебя обыщутся. Спросят: «А куда Тэмина дели?». А что мы им ответим? «Вон, видите, вот эта вот маааленькая полосочка, ‒ Кибом сложил вместе большой и указательные пальцы и прочертил в воздухе воображаемую линию снизу вверх, ‒ это вот Тэмин. Просто он настолько сильно похудел». Не очень хорошая ситуация, согласись. Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Ки улыбнулся мне в ответ. ‒ Так что пойдем на кухню, ‒ Кибом потянул меня за руку, но я в ужасе отшатнулся назад. Улыбка сошла с лица. Нет-нет-нет. А если Джинки-хен зайдет туда, когда вернется домой? Я ведь опять приклеюсь к нему глазами. Опять во мне поднимется смерч из эмоций, который сметет все на своем пути. Кибом внимательно посмотрел на меня: ‒ Тэмин. Если ты боишься, что он придет туда, то его сейчас нет дома. И неизвестно, когда вернется. А если даже он и придет, то ты там будешь не один, ‒ тут его тон сменился на серьезный, но при этом мягкий, и он подошел обратно ближе ко мне, ‒ Тэмин, рано или поздно тебе придется с ним столкнуться. У нас же скоро камбек, а это сам знаешь, постоянные съемки вместе чуть ли не 24 часа в сутки. Поэтому я тебе советую все-таки выходить «в люди», а не сидеть здесь. Лучше маленькими дозами привыкать, чем потом как снег на голову в первые дни промоушена. Хен сейчас сказал очевидную вещь, которую я и сам понимал, но всегда задвигал в самый дальний угол сознания. ‒ Но это же ужасно больно, ‒ сдавленно прошептал я, опять чувствуя поднимающийся слезный комок. Как я смогу смотреть на него, зная, что мои чувства безответны? ‒ Сейчас никто не говорит тебе, что ты должен с ним разговаривать или как-то взаимодействовать. А просто выйти из комнаты. Может он и не пойдет на кухню. А если что, я буду рядом. ‒ Но мы же с ним договорились, что побудем на расстоянии. Я все продолжал придумывать аргументы, чтобы избежать неизбежного. ‒ Вы и будете на расстоянии. Только не на физическом, а… ‒ Ки задумчиво поднял глаза наверх, ‒ ментальном? У вас, сам видишь, и так на физическом быть не выходит. Живем-то и работаем мы все вместе. Так что ты просто тренируйся пока быть с ним хотя бы иногда в одном помещении помимо репетиций. Конечно, вламываться к нему в комнату совершенно не нужно. А если уж случайно так складывается, то лучше не убегать. Несмотря на уговаривания хена, шествие протестов все еще продолжалось внутри меня. ‒ А если он сам со мной заговорит? ‒ робко спросил я, сам не зная зачем. Какая глупость. После всего, что случилось, вероятность того, что Онью-хен со мной заговорит, стремится даже не к нулю, а к минус бесконечности. ‒ Если уж он действительно захочет с тобой поговорить, то, тот факт, что ты прячешься здесь, его вряд ли остановит. А если не захочет, то он и когда ты рядом сидеть будешь, этого не сделает. Так что, пойдем со мной, ‒ Кибом легко улыбнулся и предпринял еще одну попытку потянуть меня за руку, но я все еще упрямо не двигался с места. Он почувствовал это и вопросительно поднял брови. Я боялся. Очень боялся. Если на репетициях мы все были заняты делом и там были посторонние люди, то сдерживать себя получалось лучше. Но дома – другое дело. Здесь мы все были предоставлены сами себе и отвлечься было не на что. ‒ Тэмин. Не бойся, пожалуйста. Ты же мне веришь? ‒ тепло спросил Кибом, заглядывая мне в глаза. И я кивнул. Будь, что будет. Нет, я не перестал бояться. Но хен был во всем прав. Как бы мне не было страшно, больно, нужно выбираться из скорлупы. ‒ Ну вот и славно, ‒ бодро подытожил Ки, и с третьей попытки я все-таки последовал за ним, ‒ сейчас позовем Джонхена и поедим вместе. Кибом подошел к двери в комнату Джонга и Минхо и постучал: ‒ Джонхен-а! Выходи давай. Пойдем с нами есть. С другой стороны раздался звук приближающихся шагов. Дверь открылась, и в дверном проеме появился Джонхен-хен. ‒ Иду-иду! О, Тэмин-а, привет, ‒ махнул он рукой, заметив меня. Когда он поравнялся со мной, его рука грузно легла мне на плечи, и он повел меня вперед. А я все смотрел на входную дверь, ведущую в наше общежитие в конце коридора, которая виднелась впереди за маячившей макушкой Кибома. Разум пытался убедить сердце не обращать внимания, но оно не слушалось и едва не перестало биться, когда мы приближались к двери. Оно все еще ждало того, что дверь могла в любой момент открыться, и на пороге возникнет Онью. И хотело этого здесь и сейчас, хоть и прекрасно знало, что будет больно. Я такой глупый. Не могу справиться сам с собой. Когда мы уже прошли мимо, но заветный звук звяканья ключей при открытии замка так и не раздался, сердце защемило болезненной разочарованностью. Потому что сейчас был единственный момент, когда я действительно мог столкнуться с хеном, взглянуть на него, хотя бы одним глазком. Ведь до конца дня я мог больше его не увидеть, даже несмотря на то, что я вылез из своей «берлоги». Я представил себе, как хен приходит домой, видит меня, расталкивает всех и заключает меня в свои объятия. Я настолько красочно и отчетливо воспроизвел эту картину в голове, что мне действительно показалось, что все это только что произошло на самом деле. Разочарованность быстро ослабила хватку, и на ее место пришла сладостная нега, разливающаяся из груди до кончиков пальцев. За своими фантазиями я не заметил, как мы дошли до кухни, как Джонхен убрал свою руку с моих плеч. Тело действовало на автомате, и очнулся я уже, сидя за столом на своем привычном месте. Возвращаться из фантазий было сродни падению с высоченной бассейновой вышки в воду плашмя животом: так же стремительно, так же дико больно, только вместо воды была реальность. Никто меня не обнимает. Онью-хена нет дома. К тому же, он со мной не разговаривает и даже не смотрит на меня. Реальность сомкнулась у меня над головой, поглотив меня полностью. Я поднес ладонь ко рту и закусил фалангу указательного пальца. Так сдерживать рвущиеся наружу отчаянные вопли было легче. Больше нельзя так делать. Фантазировать запрещено. Приземление слишком болезненно, многократное его повторение я могу не пережить и разбиться окончательно. Я сосредоточил все силы, чтобы сжать отчаяние до такого размера, чтобы оно не мешало дышать. ‒ Что ты нам сегодня приготовил? ‒ прозвучал бодрый голос Джонхена. Я поднял глаза, которые до этого невидяще смотрели на стол. Джонг с любопытством наблюдал за Ки, возившегося вокруг плиты. ‒ Суп с кимчи, ‒ ответил Кибом, поднимая крышку и демонстрируя нам содержимое кастрюли. ‒ О-о-о-о, Кибом-а, я тебя обожаю! ‒ восхищенно протянул Джонхен, ‒ вот это пир! Я перестал прикусывать палец, попутно замечая, что на нем остались следы от зубов, встал из-за стола и подошел к Ки: ‒ Хен, давай я тебе помогу. Он повернулся ко мне и улыбнулся: ‒ Спасибо, Тэмин. Да тут всего лишь ложки с тарелками достать, да закуски перетащить на стол, ‒ махнул он рукой в сторону шкафа с посудой. Я послушно кивнул и потянулся наверх, доставая по очереди три тарелки. ‒ А вот ты! Нет, чтобы помочь! Расселся тут, как король, ‒ раздался возмущенный голос Кибома. Я быстро повернулся, чтобы посмотреть реакцию Джонхена, потому что эта реплика явно была адресована ему. ‒ Ну, дорогая, не кипятись! ‒ начал шутливо подлизываться старший Ким, поднимаясь со стула. ‒ Вот я тебе сейчас покажу «дорогую!» ‒ Кибом схватил ложку со стола и угрожающе замахнулся над головой хена, ‒ муженек фигов! ‒ Ой, как страшно, ‒ с сарказмом изрек Джонхен, даже не думая прятаться от нависающей угрозы. Ки раздраженно вздохнул. Рука с ложкой, конечно же, своей цели не достигла, так и осталась на месте. Я не заметил, как уже вовсю хихикал над этой маленькой перепалкой. Хоть смех получался рваным и немного истеричным, но этот смех разгонял отчаяние, прорубая в нем узенькую дорожку, по которой хоть как-то можно было пробраться наружу. Эта дорожка была не вечной, я это прекрасно понимал. Ее было видно только сейчас, когда вокруг меня были другие люди, на которых я мог отвлечься. Но как только я останусь один или, как только домой вернется объект моего отчаяния, тропинка быстро зарастет обратно. Поэтому я изо всех сил пытался сейчас прорубить ее еще больше. ‒ Держи уж, дорогой. Без тебя справимся, ‒ передразнил Кибом, быстро сунул ложку в руки Джонхену и повернулся обратно к плите, чтобы перенести кастрюлю. Джонхен бросил ложку на стол и подбежал ближе, перехватывая кастрюлю из рук Ки. ‒ Вот ты сегодня нервный-то, я ж пошутил, ‒ Джонг поставил посудину с супом на стол. Через минуту все было готово к трапезе, и мы втроем сразу же к ней приступили. Как только первая ложка супа оказалась у меня во рту, он показался мне самым вкусным блюдом, который я пробовал за всю свою жизнь. Оказывается, я настолько соскучился по домашней еде и настолько сильно был голодным. Горячий суп приятно согревал горло и желудок. ‒ Хен, как вкусно. Спасибо, ‒ прочавкал я с набитым ртом. ‒ Ты смотри, похоже он и правда не ел всю неделю, ‒ шепнул Джонхен Кибому, качая головой в мою сторону, ‒ вон как жует. Не удивлюсь, если он и тарелку съест и не заметит. Не знаю, как Ки-хен отреагировал на эти слова, потому что я был поглощен распитием бульона и за тарелкой было не видно, что происходит. Когда я закончил, они оба уже просто смотрели на меня. Вкусный суп тоже делал свое дело, на время заливая все мои треволнения. Поэтому я потянулся за добавкой. ‒ Другим-то оставь! ‒ засмеялся Джонхен. ‒ Ешь-ешь, Тэмин, там еще полно, ‒ Кибом указал глазами на кастрюлю. «Другим». Это слово завертелось у меня в ушах. Все это время я пытался не прислушиваться к той части меня, которая настойчиво шептала мне, что я ждал этих «других» с трепетанием сердца. Точнее, одного «другого». Но она слишком громко об этом говорила, игнорировать ее не было возможности. И чем больше времени проходило, тем сильнее трепетало сердце. Весь оставшийся ужин мы болтали ни о чем. Точнее, больше болтали хены, а я их просто слушал или смеялся над их шутками и переругиваниями. Я был так благодарен Ки-хену за то, что он вытащил меня и предоставил возможность хотя бы на время почувствовать небольшую легкость. Когда мы закончили есть, я подошел к нему и сказал все это вслух. ‒ Я же говорил тебе, что твой друг. Поэтому, не за что, ‒ хен мягко обнял меня и потрепал по макушке. ‒ Ой, ну что за нежности, ‒ усмехнулся Джонхен, убирая грязную посуду со стола. Кибом отпустил меня: ‒ Тебя тоже обнять? ‒ вопросительно изогнул бровь Кибом, смотря на старшего Кима ‒ Не-не-не! ‒ отшатнулся Джонг, помахав руками в знак протеста. Я улыбнулся и направился к раковине мыть посуду, чтобы помочь хену. Сидеть на месте я не мог, тропинка, так тщательно мною прорубленная в чаще отчаяния быстро зарастала, если я ничем не занимался. ‒ Кибом-хен, я все вымою, ‒ сообщил я и открыл кран. Зашумела вода. ‒ Хорошо! ‒ сказал Ки-хен, подходя ближе, ‒ точно один справишься? ‒ Да, ‒ подтвердил я. Он легонько сжал мое плечо и вышел из кухни. Я услышал, как на пороге он воскликнул: ‒ О, Мино-я! Рука, намыливающая тарелку, немного дрогнула. Пульс резко подскочил. Надо успокоиться, это всего лишь Минхо-хен, а не тот, кого я жду. Быстро сделав резкий вздох, я немного расслабился, отмывая тарелку. Ополоснув ее, я принялся за следующую. Отмывал я их нарочито долго, чтобы как можно дольше отвлекать себя. Еще один стакан. Я тщательно потер его, смыл средство для мытья посуды с него и потянулся наверх, чтобы поставить его сушиться, и тут… ‒ Добрый вечер. Этот голос я мог узнать из тысячи других. Рука дрогнула, пальцы ослабли, и резкий звук бьющейся посуды раздался на кухне, заглушая вокруг себя все остальное. Мое сердце, которое застали врасплох, упало и разбилось о пятки вместе со стаканом. Я ошарашенно смотрел в раковину, куда попала часть осколков. Почему он? Почему сейчас? Ведь пришел же только Минхо… Но видимо не только Минхо. А я даже не успел подготовиться. Черт, а ведь он наверняка поймет, что я выронил стакан из-за него. Стыд быстро прилил к щекам, нагрев их до предела. Колени задрожали. Я, словно заржавевший робот, которому давно не смазывали детали, пошатываясь, опустился на корточки, чтобы собрать остальные осколки с пола. Как только я взял первый найденный кусочек, краем глаза я увидел тень, которая быстро приблизилась ко мне, и в следующий миг передо мной оказался Онью-хен. Он так же, как я, быстро сел на корточки. ‒ Тэмин, ты не поранился? ‒ взволнованным тихим голосом спросил он. Его теплая мягкая рука легла на внешнюю сторону моей ладони. От этого прикосновения гореть начали не только щеки, но и все тело. Но сильнее всего поджаривалось то место, где он касался моей кожи. Я боялся поднять глаза на него, потому что боялся сгореть совсем, но так хотелось это сделать, ведь все это время я безумно скучал по нему. И я посмотрел. Хен сидел с опущенной головой и оглядывал мою руку. Ту, которую он до сих пор держал. Я завороженно разглядывал его рыжие волосы, нависшую на глаза челку... Я ощутил, как запястье на второй руке тоже было захвачено в плен. Пальцы Джинки-хена обвились вокруг него и аккуратно повернули под другим углом. Теперь обе руки стали проводниками электрических разрядов, добирающихся до сердца. Озноб прошел по всему телу и остался в конечностях. Если я сейчас захочу встать, то ничего не получится: лихорадка в ногах не даст этого сделать. Мне казалось, руки у меня дрожали настолько, что хен мог это заметить. Или просто почувствовать мой зашкаливающий пульс, который уже громко стучал в ушах. Но, как оказалось, это было еще не громко… ‒ Вроде все цело, ‒ констатировал хен и устремил на меня свой взгляд. Вот теперь громко. Казалось, что уже целый век я не видел этих карих глаз. Я не понимал их выражения, они просто смотрели на меня, а я не мог от них оторваться. Я выдавал себя с потрохами. Хоть хен уже знал о моих чувствах, но мне все равно нельзя настолько откровенно их показывать. Стыд прилил к щекам новой волной. Я непроизвольно потянул руки назад, и в этот момент лидер отпустил меня, напоследок задев левое запястье пальцами. ‒ Что у вас тут? ‒ раздался голос Джонхена, входящего на кухню. Его появление стремительно ворвалось в мое сознание, которое до этого момента было поглощено купанием во взгляде Онью, и я смог, наконец, разорвать зрительный контакт и уставиться обратно в пол. А ведь я даже ничего не ответил ему, и этим я закопался в яму своих личных проколов еще сильнее. Я начал пытаться ничего не видящим от стыда взглядом найти оставшиеся осколки на полу. ‒ Стакан разбился, ‒ ответил Онью Джонгу, и тихо добавил, обращаясь ко мне, ‒ Тэмин, не надо, я сам все уберу. Но ведь это же я сам все разбил! Я должен все сам и убирать. Но при этом другая моя половина практически орала в мой голове, чтобы я убирал отсюда самого себя, пока не напортачил еще больше. Я застыл, разрываемый на две части, слушая каждую половину по очереди и пытаясь понять, что из этого мне хочется больше. И прежде, чем осознал, что делаю, ноги уже начали выпрямляться, пытаясь поднять меня с корточек. Значит, все-таки второе. Пытаясь не смотреть на хена, сидящего передо мной, я оперся рукой на пол, помогая себе встать. Но попытка оказалась провальной. Ноги до сих были как будто без костей, и я почти что завалился назад. Черт. Я поднял испуганный взгляд на Джинки-хена, боясь, что он заметил мою оплошность и того, что если заметил, то он догадался почему она произошла... Хен опять смотрел прямо на меня, и я опять погрузился в глубину его темного взгляда. Нужно срочно выбираться. Выкарабкаться из этой глубины было почти непосильной задачей, но я смог насильно отодрать свой взгляд. Стольких усилий мне стоило это действие, и я так сильно сосредоточился на том, чтобы побыстрее сбежать, что почувствовал, как бессознательно хмурюсь. Я предпринял еще одну попытку встать… ‒ Пойдем, Тэмин. Голос Джонхена прозвучал совсем рядом, и в следующий миг его ладони крепко ухватили меня за плечи и потянули наверх, помогая встать. Я выпрямился на дрожащих ногах и медленно поплелся из кухни ведомый Джонхеном. Когда мы перешагивали порог, было чувство, что меня все-таки разорвало напополам, и одна половина остается здесь на кухне, рядом с Джинки, помогая ему собирать оставленный мной беспорядок и упиваясь его близостью. А со мной остается вторая половина – слушающая здравый смысл, но при этом безжизненная и страдающая. Из ванной комнаты выскочил Кибом, преграждая нам путь: ‒ Что случилось?! ‒ он испуганно смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого. ‒ Посуда разбилась, но никто не ранен, ‒ ответил Джонхен. Он так и продолжал поддерживать меня за плечи, за что я был ему благодарен. Иначе бы я просто сполз на пол на подкосившихся коленях. Кибом спрашивал что-то еще, но я его уже не слушал. Я весь полностью сжался до одной точки своего тела, а точнее до двух: на обеих руках. В тех местах, где только что меня трогал Онью-хен. Я все вертел и вертел в голове этот момент, стараясь в точности воспроизвести эти ощущения, как хен берет меня сначала за одну руку, потом за другую… Я хочу еще. Но я никогда не получу большего. От этой мысли в животе начал зарождаться болезненный стон. В ногах сразу же прибавились силы, и я ускорил шаг, обходя Ки-хена, чтобы побыстрее спрятаться в комнате. Джонхен почувствовал, что я увеличил скорость, и отпустил меня, при этом не отставая следуя за мной. Онью продолжал подбирать стеклянные осколки, собирая их в одну кучу, когда на кухню влетел Кибом: ‒ Хен! Давай я помогу! ‒ он бросился к лидеру, садясь рядом и шаря взглядом по полу в поисках останков посуды. Онью, не поднимая головы, упрямо произнес: ‒ Не нужно, я все сам сделаю. ‒ Но… ‒ предпринял еще одну попытку Кибом, смотря на макушку Джинки, но тот был непоколебим: ‒ Тем более, я уже почти все собрал. Он кивнул головой в сторону аккуратно сложенной кучки рядом с раковиной. Ки почти незаметно покачал головой, следя как самый старший участник группы методично складывает кусочки стакана. Кибом поднялся с корточек, достал совок с щеткой и перегородил ею путь руке хена, когда тот потянулся к очередному обнаруженному осколку: ‒ Ты так поранишься. Нельзя собирать стекло голыми руками, ‒ мягко предостерег Ки, заметая все в совок и выбрасывая в мусорное ведро, ‒ тем более, здесь еще в раковине лежит часть, ее я уберу сам. Ты не порезался? Кибом отложил орудия уборки и наклонился к хену, разглядывая его ладони. Онью распрямил пальцы и повертел руками. ‒ Нет, ‒ констатировал он. Кибом кивнул: ‒ Значит, повезло. Очень хорошо. Лидер медленно поднялся с корточек. Ки схватил его за локоть, помогая. Хен, наконец, поднял голову. Его взгляд был задумчиво-серьезным. Даже немного хмурым. Кибом попытался заглянуть ему в глаза: ‒ Хен… ‒ напряженно начал он, но Онью его перебил: ‒ Кибом, я знаю, о чем ты хочешь поговорить. Но мне пока нечего тебе сказать, ‒ твердо сообщил он, смотря на Кима. Ки слегка прищурился: ‒ Пока, ‒ многозначительно повторил он за хеном. Онью в растерянности моргнул, в его глазах на секунду появился робкий отголосок глубокой печали вперемешку со смущением, и он поспешно отвернулся от донсена. Но от Ки это не укрылось. Он подошёл к хену ближе и притянул к себе, обнимая. Онью уткнулся лбом в его плечо, закрывая глаза. ‒ Прости, я не должен был ловить тебя на слове, ‒ извиняющимся тоном произнес Кибом и, чуть помедлив, добавил, ‒ желаю тебе, чтобы ты, наконец, разобрался в себе. И ты же знаешь, что ты всегда можешь со мной поговорить. М? Лидер еле заметно кивнул: ‒ Спасибо. ‒ Пожалуйста. Онью легко уперся руками в грудь Кибому, отодвигаясь. Его лицо уже снова успело принять серьезное выражение. Он прямиком направился к раковине, Кибом пронаблюдал за его действиями и, вздохнув, быстро открутил от рулона с бумажными полотенцами большой кусок. ‒ Хен, - позвал Ки лидера и протянул ему смятую охапку полотенец, указывая на нее глазами. Онью забрал ее и принялся доставать из раковины последние стеклянные осколки, обмотав ладони бумагой: ‒ Я должен доделать все сам, - он с грохотом выкинул осколки в ведро и вслед за ними использованные полотенца. Пустив воду из крана, он продолжил начатое Тэмином: домывать посуду. ‒ Хорошо, хен, ‒ промолвил Ки, поначалу задумчиво и долго разглядывая лидера, а потом резко переведя тему, ‒ ты не хочешь поесть? Я тут вот приготовил сегодня суп с кимчи, осталось как раз на тебя. Он подошел к столу, где еще стояла кастрюля с супом и открыл крышку, демонстрируя ее содержимое. Джинки посмотрел в сторону Ки и отрицательно помотал головой: ‒ Спасибо, но я сейчас не хочу. Завтра, можно? ‒ виновато спросил Онью. ‒ Ну, конечно, можно, хен! ‒ улыбнулся Кибом, убирая кастрюлю в холодильник, ‒ я всем скажу, чтобы твою порцию никто не ел. ‒ Спасибо, ‒ губы Онью тронула легкая улыбка. Он перемыл все, что оставалось в раковине, а Ки в это время протирал стол. ‒ Я пойду, спокойной ночи, ‒ сказал Джинки, вытирая руки, когда закончил с посудой. Кибом обернулся к хену: ‒ Спокойной ночи! ‒ пожелал он и помахал рукой. Старший юноша пошел к выходу из кухни, но в нерешительности замедлил шаг. В его взгляде читалось то, что он колеблется. Но в итоге он все-таки остановился и медленно повернулся к донсену: ‒ Кибом-а… А как у Тэмина проходит подготовка к Бессмертной песне? ‒ робко спросил он. Кибом второпях вытер руки и приблизился к хену: ‒ Я не знаю, ‒ честно ответил он, ‒ он все это время прятался ото всех, я с трудом первый раз вытащил его сегодня из комнаты и спросить об этом не успел. После этих слов во взгляде Онью всплыл уже не далекий отголосок печали, а ее плохо скрываемая сердцевина. Он опустил голову, запустив в волосы пятерню и глубоко вздохнул. ‒ Хен, ‒ осторожно начал Кибом, воспользовавшись моментом, ‒ ему без тебя плохо. И тебе ведь без него тоже. Джинки убрал руку из волос и поднял глаза на Ки. Повисла многозначительная тишина. ‒ Очень плохо. Мне без него, ‒ наконец, шепотом произнес лидер, ‒ но я не могу позволить себе быть рядом с ним, пока не разберусь в… ‒ тут он запнулся, но, сглотнув, продолжил, ‒ в своих… чувствах. К нему. Тут он не выдержал и все-таки спрятал лицо в ладонях. ‒ Ох, хен, ‒ Кибом обошел Онью и встал к нему вплотную сбоку, кладя ладони ему на плечи, ‒ я тебе дам одну подсказку, которая, возможно, поможет. Ты ведь сейчас только что сам ответил на свой вопрос. Ки легонько потирал плечи хена, который все еще стоял в той же позе и молчал. ‒ Да уже одно то, ‒ продолжил Кибом, ‒ что ты задаешься таким вопросом – и есть ответ на него же. Джинки медленно оторвал ладони от лица и отрешенно посмотрел перед собой. Ки в ответ напряженно всматривался в его профиль, сжав плечи хена. ‒ Я… пойду к себе. Спокойной ночи, Кибом, ‒ в голосе лидера была такая же отрешенность, как и во взгляде. Кибом пожелал спокойной ночи в ответ и посмотрел ему вслед. Когда Онью удалился из кухни, Ки медленно покачал головой и шепнул себе под нос: ‒ Теперь-то я окончательно убедился в том, что ты любишь Тэмина.