The lost kitten

Больницы. Ненавижу их: этот запах, витающий в воздухе, там же абсолютно нет кислорода, как в них вообще можно дышать? Там все пропитано насквозь лекарствами. А запах смерти и горя… Он здесь даже сильнее запаха лекарств. Стены так и вопят голосами тех, кто лил здесь слезы, потеряв близких и дорогих людей. Сколько таких слез они повидали, сколько всего слышали. И в этом аду на земле меня хотят оставить на целую ночь?! – Но я же уже хорошо себя чувствую! Уже минуты 2 я пытался доказать менеджеру и доктору, что со мной все в порядке. А менеджер в десятый раз повторял одну и ту же фразу: – Тэмин, ты не слышал, что тебе сказал врач? Всего на ночь! Нельзя рисковать. Все, и никаких отговорок. Я сказал, остаешься! И, обговорив детали моего пребывания в больнице, менеджер выскочил из кабинета. Я же остался сидеть перед столом врача, и внутри меня все кричало от ужаса. За всю мою жизнь я столько не боялся, как за сегодняшний день. В очередной раз я воззвал к Онью-хену. Но, как только я про Него вспомнил, в груди появилось что-то щемящее и мешающее спокойно дышать. Оно перекатывалось там и, задевая сердце, причиняло дикую боль. Господи, да что со мной? Разве можно вот ТАК скучать по кому-то? Перед глазами стояла Его улыбка, в ушах слышался Его заливистый смех, который я обожал. Не выдержав и вскочив со стула, который не устоял и с диким грохотом упал на пол, я пулей вылетел в коридор. Мне было все равно, что я наделал кучу шума. Мне срочно надо было кого-то видеть, не могу это выносить в одиночку. Передо мной сидели трое хенов, и трое удивленных пар глаз воззрились на меня. Не разбирая дороги, я сел рядом с Минхо и уткнулся ему в плечо, вцепившись в рубашку. Захлебываясь слезами, я чуть ли не кричал: – Хё-о-он, я больше так не могу! На секунду я задумался: а кому собственно я кричу? Кажется, не тем, кто в коридоре, и не тому, в чье плечо я утыкался. Минхо, по-видимому, дико испугался и пытался сначала выбраться из моей цепкой хватки, но потом сдался и просто обнял. За плечо меня уже кто-то активно тряс. Ну, конечно Ки. – Тэмин-а, Господи, что с тобой?! – почти что со слезами в голосе кричал Кибом. В голове промелькнула мысль, что сейчас меня загребут в психиатрическую больницу, но я не мог остановить потоки соленой жидкости, лившейся из глаз. Боль из сердца никуда не уходила, а желание вживую услышать смех, стоявший в моих ушах, только усиливалось. Я не знал, куда себя деть от этого. Наконец, изо всех сил сдерживая слезы, задыхаясь от того, что они так и норовили вырваться, я выдавил: – У меня очень сильно болит… – я положил ладонь на грудь, чуть левее, – вот тут… Я всхлипнул, и, почувствовав свободу, слезы снова брызнули из глаз. Минхо все так же обнимал меня. Кибом схватил меня за руку, покоившуюся на груди, и с ужасом проговорил: – Сердце?! Кивок. – Физически?! Кивок. – А морально? – уже на полтона тише и как-то с опаской спросил Кибом. Кивок. Оторвавшись от рубашки Минхо, я поднял на Ки глаза, встретившись с его взглядом, полным тревоги. – Что мне делать? – безнадежно вопросил я. Ки не успел ответить на мой вопрос, да я думаю и не ответил бы. По коридору раздался топот ног - это бежал менеджер. Он увидел мое зареванное лицо, мокрые дорожки на щеках и нахмурился. – Что у вас тут происходит? – грозный голос не предвещал ничего хорошего. И тут за меня вступился тот, от кого я ожидал меньше всего. Я даже перестал на миг плакать от удивления. И не только я был удивлен. – Он просто не хочет оставаться один в больнице. Да, это был Джонхен. Он смотрел на менеджера самыми честными глазами. Менеджер тяжело вздохнул, но, кажется, поверил хену, с его лба сошли сердитые морщинки. – Ох, ну а что сделаешь! Темин-а, потерпи! Сейчас доктор тебя отведет, а нам ехать пора, уже заждались там нас. Подъем, ребята. И он медленным шагом пошел в сторону выхода, давая возможность хенам сказать мне утешительные слова. Минхо и Кибом обеспокоенно смотрели на меня. Джонхен просто встал с места и стоял к нам спиной. Ки еще сильнее сжал мою руку, и, наклонившись, прошептал на ухо: – Держись, я тебя прошу, всего одну ночь. Я буду тебе звонить. И старайся не думать о том, что тебе причиняет сердечную боль. Минхо тоже наклонился и, потрепав меня за волосы, многозначительно покосился на Кибома. Что они все время переглядываются? – Ладно, мы пойдем, – виновато сказал Минхо. – До завтра, малыш, – Кибом вяло помахал мне рукой и, с грустной улыбкой, легонько пнув стоявшего Джонга, пошел за менеджером. Следом за ним то же самое проделал Минхо. – Пока, – не поворачивая головы, коротко изрек Джонхен, и все четверо скрылись за углом. И я остался один. Как там сказал Кибом: не думать о том, что причиняет боль сердцу? Как можно не думать о Нем? Ох нет… Опять начинается… Спасите меня! Держись-держись-держись, Тэмин, тут люди. Сейчас дойдешь до палаты, и там можешь биться головой об стены. Ко мне подошла миловидная девушка и, робко улыбнувшись, попросила проследовать за ней. Меня привели в светлую и достаточно просторную для одноместной палату. Медсестра открыла шкаф и достала оттуда больничную пижаму. – Вот, переоденьтесь, – она вручила мне бело-голубое одеяние, пахнувшее, как ни странно, довольно приятно, – Вам хватит пяти минут? Я приду ставить Вам капельницу. Я кивнул, и девушка, поклонившись, вышла из палаты. Я переоделся, и ровно через пять минут она снова зашла внутрь, уже с пакетом лекарства. Наверное, сидела с секундомером, никак иначе. Мне поставили капельницу, больно пронзив иголкой тонкую кожицу около сгиба локтя, и потом, сказав, что уже поздно и лучше бы мне ложиться отдыхать, девушка удалилась. Вот теперь я точно один. Наедине с собой. Наедине со всем, что меня гложет. Я бросил взгляд на настенные часы. 23.30. Так поздно, но спать совершенно не хотелось, несмотря на усталость. Голова ни в какую не желала отключаться. Поэтому я просто выключил свет и сел на подоконник, разглядывая ночные огни Токио и сжимая в руке мобильный телефон. Я ждал. Ждал, когда Он мне позвонит. Кажется, я схожу с ума, ведь уже поздно, а он болеет. Как можно мне звонить в такое время и в таком состоянии? Перекатывающееся чувство в груди, ослабшее ненадолго тогда в коридоре, снова вернулось. Надавив рукой на грудь, я попытался ослабить боль, но, конечно же, это не помогло. Как ее оттуда вынуть? Нужно увидеть Его. Интересно, а с какой стороны Корея? Хочу смотреть туда, не отрываясь. Я отчаянно вспоминал курс географии, стороны света и представлял карту мира. По моим подсчетам вышло, что Корею было видно из того окна, где я сейчас сидел. Это облегчает задачу. Я уставился в ту спасительную точку, как и замышлял, и представлял себе, что вот Он сейчас тоже лежит и смотрит в мою сторону. Значит, мы смотрим сейчас друг на друга. Но на сердце не стало от этого легче. Звук телефонного звонка заставил меня подпрыгнуть на месте. Неужели это…Он? Но меня постигло разочарование. Это был Кибом-хен. Чувство, раздиравшее меня изнутри, не давало покоя, поэтому я все равно был рад звонку. – Алло, как ты, как ты? Я еще даже не успел поднести трубку к уху, а оттуда уже раздался чересчур взволнованный голос Кибома. – Да, уже лучше, – соврал я. Мне кажется, он не поверил. – Точно-точно? – с подозрением переспросил хен. Я устало вздохнул: – Да, хен, со мной все в порядке, – и давая понять, что на данный момент больше не хочу говорить про это, перевел тему разговора, – а вы на вечеринку едете? – Не, мы уже на ней. Без тебя тут как-то не так, – грустно сказал Ки. – Без Джинки-хена хуже, чем без меня. Зачем я это сказал? Я и сам не знаю. – Дурачок! – воскликнул хен, – без вас обоих плохо одинаково! А тем более, когда вас нет одновременно. – Правда? – Конечно, правда! Я ничего не говорил в ответ, поэтому хен продолжил: – Тут, кстати, кое-кто хочет тебе что-то сказать. Я сразу же превратился в напряженный комок, догадавшись, кто именно хочет со мной поговорить. Мне даже не дали подготовиться, я не могу сейчас с ним разговаривать! – Хен, может лучше не стоит? – почти взмолился я. Но было поздно, потому что из трубки послышался уже другой голос: – А что же ты так не хочешь меня слышать? – вкрадчиво поинтересовался Джонхен. В горле резко пересохло. Я изо всех сил боролся с желанием нажать на отбой и выключить телефон. – Х-х-хочу. Заплетающийся язык не давал произносить слова четко, получалось только невнятное бормотание. – Ну, раз хочешь, тогда подожди, пока я отойду в тихое место подальше от любопытных мамочек. После чего в трубке раздавалось только его сбивчивое дыхание. Когда на заднем фоне стало тихо, он продолжил: – Так вот, – вздох, – я хочу перед тобой извиниться. Я даже забыл, как дышать, от шока. Я ожидал чего угодно, но только не извинений. Не выдержав, я спрыгнул с подоконника на холодный пол, и стал ходить туда-сюда, насколько позволял провод от капельницы. Не зная, что сказать, я просто молчал, но потом вспомнил слова Кибома и решил попытать счастья: – Но тогда почему ты… так… в общежи… – тихо-тихо начал задавать заветный вопрос я, но был перебит: – Я понял, что ты имеешь в виду. Сейчас объясню, – снова глубокий вздох, – только ты меня не перебивай, а просто слушай. Я кивнул, словно Джонхен мог бы увидеть это движение. – Просто… – начал тараторить он, – я ослеп, понимаешь? Когда я увидел, что Джинки-хену плохо, то потерял себя. Я не знал, что творю. Я же… Я же… Слишком переживаю за него… и… В общем, прости меня. Я не должен был так себя вести. Просто я очень боюсь, что ты станешь, как я… Как он? А какой он? Я даже не заметил, как остановился, пытаясь понять, что он имел в виду. – Скажи честно, тебе же не стало лучше? Я про сердце твое, – осторожно поинтересовался Джонг. И что-то заставило меня открыть ему правду. – Нет, не стало – и, как по команде, то чувство, поселившееся в моей груди, напомнило о своем присутствии, толкнув со всей дури по ребрам изнутри. Даже во мраке больничной палаты чувствовалось, как в глазах на миг потемнело. Я зажмурился и закусил губу, пытаясь усмирить разбушевавшегося зверя внутри себя. – А после чего у тебя оно начинает болеть? Ты о ком-то думаешь в этот момент?... Мелкая дрожь побежала по телу. Он что, издевается? Зачем выпытывает это все! Он только еще больше раздразнивает этого зверя. Все слова застряли в горле, норовя превратиться во всхлипы, но я лучше буду стойко молчать, чем позволю им вырваться наружу. Хен, видимо, принял молчание за знак согласия. – О Джинки-хене? Все, нокаут. Сил сдерживать слезы уже не было, и они ручьем потекли по щекам. Хорошо, что хоть одна проблема решилась: Джонхен, кажется, больше не держит на меня зла. – Д-да, – с дрожью в голосе выдавил я. В трубке повисла тишина. – Х-хен, ты здесь? – Здесь. Просто я задумался. Тут меня прорвало. Плача горючими слезами, я решил все ему высказать: – Не могу, мне кажется, что я схожу с ума. Хочется пешком дойти до границы Японии, там переплыть океан, найти Джинки-хена и… И крепко прижаться к нему. И это желание настолько сильное, что еще немного, и я не выдержу и воплощу его. Прямо отсюда, с окна прыгну и побегу. И никто меня не удержит здесь. – Как я тебя понимаю, – Джонхен судорожно вздохнул, – у меня то же самое. – З-значит ты тоже по нему так сильно скучаешь? – Ха, не то слово, – грустно усмехнулся Джонг, – далеко не то слово… Тэмин, знаешь, как только можешь, борись с этим чувством, пожалуйста. Пока оно еще только зарождается. Хотя, оно, наверное, давно в тебе поселилось. Я знаю, что тяжело бороться, но ничего хорошего из этого не выйдет. Я уже провер… Джонхен как-то смешно ойкнул, и я услышал голос Ки. – Тэмин-ааа, все хорошо, не слушай его. Мы побежим, а то нас обыскались уже. Ложись спать, малыш, – протараторил Кибом на одном дыхании и связь оборвалась. Я оторвал телефон от уха и затуманенным слезами взором уставился на него. Нет, не бросайте меня! Одиночество снова захватило меня в свой плен, возвело вокруг меня невидимые стены и надело тяжеленные оковы. Я отчаянно вытирал мокрые дорожки на щеках. «Не плачь, Тэмин-а», – произнес где-то над ухом голос Джинки-хена. Я вздрогнул и огляделся. Конечно же, никакого Джинки-хена рядом не оказалось, а значит, я начал страдать галлюцинациями. Или это происходит в моей больной голове? Откинув голову на шершавую стену, по которой сполз на пол во время разговора с Джонхеном, я поднял телефон на уровень глаз и стал ждать. Да, я все еще ждал Его звонка… – Йа, ты совсем сбрендил?! Разъяренный Кибом все-таки нашел блудного хена и помешал тому наговорить кучу глупостей, вовремя вырвав трубку из его ладони: – Хорошо, что я пошел за тобой. Так и знал же, что ты начнешь ему чушь пороть! Джонхен при этих словах сразу набычился: – Чушь?! Это – чушь?! Я ему помочь хотел! – Это, по-твоему, помощь? И в чем же ты ему хотел помочь такими словами? – не унимался Кибом. – Какими – такими? Нормальные слова! Я пытаюсь уберечь его! – И от чего ты его так старательно хочешь уберечь? – От того самого! – рявкнул Джонг, – ты сам слышал, что у него сердце болит! Кибом на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки: – Он просто скучает, успокойся! Я же тоже вот скучаю по хену. Блинг горестно усмехнулся. – Если бы было все так просто. Он рассказал мне, что сейчас чувствует. По всем признакам я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что оно началось. Ты же, когда по Джинки-хену скучаешь, не хочешь «прижаться к нему крепко-крепко»? Ки как в замедленной съемке, покачал головой, не отрывая неверящего взгляда от хена: – О, Боже. Как будто тебя одного мало на мою голову. Еще и Тэмин? Нет, не верю. – Зря ты так рьяно отрицаешь. В общем, я не знаю, что теперь будет. Я хоть и пытался ему сказать, чтобы он боролся, но, кажется, уже поздно. Кибом обессилено опустил руки, которые все это время держали за грудки старшего. – В любом случае, не говори ему больше ничего такого. Только еще больше науськиваешь. Может, все не так уж плохо. – Хотелось бы верить. – Ну, все будет видно только, когда мы вернемся домой, и они встретятся, – Кибом развернулся на каблуках и поманил за собой Джонга, – пойдем. Будем надеяться, что все обойдется. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Мне одного тебя хватало, и чтобы еще и Тэмин. Господи… Джонхен кивнул и медленно поплелся за Кибомом. Проходя дальше по коридору, младший Ким не заметил, как его хен, одними губами еле слышно прошептал: – Что же мне теперь делать?... И оба парня скрылись за дверями в громадное помещение, где раздавалось множество голосов, и громко играла музыка. 23.55. Я следил, как на дисплее телефона сменялись большие белые цифры. Кажется, я еще никогда так долго не смотрел на часы. Время… Странная штука. Как только начинаешь за ним следить, оно как будто издевается над тобой и нарочно замедляется. Причем, чем дольше ты за ним следишь, тем медленнее оно идет. Проходит целая вечность, прежде чем 01 минута сменяется на 02 минуты, 55 минут на 56 минут. А что уж говорить про часы. Наверное, ни один человек в мире так и не смог вытерпеть и просмотреть на циферблат целый час, даже если и ставил перед собой такую цель. А я вот решил просидеть так целую ночь, считая минуты до ее окончания, и когда меня, наконец, заберут из этого кошмара. Ноги заледенели: я до сих пор сидел на полу. В кровати, наверняка, было бы теплее, но я просто не мог заставить себя лечь в нее. Она до ужаса пугала меня. Все в больнице меня пугало. Даже больничная пижама, одетая на мне – тоже пугала меня, но выбора не было. В концертном костюме мои ноги бы просто затекли. Здесь, прислоняясь спиной к стене, которая выходила на улицу, где кипела ночная жизнь Токио, я чувствовал себя более-менее в безопасности. Не отрывая глаз от телефона, я обхватил свободной рукой ноги, пытаясь хоть как-то согреться, но при таком раскладе моя попытка была обречена на провал. Бесполезно греть ноги руками, которые в 3 раза холоднее этих самых ног. Но так, хотя бы, создавалась какая-то видимость защищенности от холода, поэтому я упрямо сидел, скорчившись в три погибели и потирая босые ступни. Зверь в моей груди немного притих и теперь просто навязчиво скреб своими когтями по сердцу, от чего оно отдавало тупой непрекращающейся болью. Эта боль не давала думать ни о чем, кроме нее самой и о человеке, который ее вызывал. Я всеми силами пытался прогнать эти мысли, но они заполняли все пространство в моей голове. Чем больше я их выгонял оттуда, тем сильнее они напирали. Голова вот-вот лопнет. Они не давали спокойно дышать. Но надо терпеть. Еще два дня терпеть. Два долгих дня… Джинки-хен, ну когда же ты мне позвонишь? Только ты можешь облегчить мои страдания. Несколько раз я сам порывался набрать ему, но каждый раз останавливался. Мне нужно было, чтобы именно Он первый мне позвонил. Чтобы я знал, что он думает про меня, что я ему не безразличен. Я хотел себе что-то этим доказать, сам не понимая, чего. Я и так знал, что я ему не безразличен, как и все остальные члены нашей группы. Но именно сейчас мне нужно было в этом убедиться еще раз. А точнее тому зверю, что не давал мне покоя. Он просто требовал, кричал, жаждал этого. На экране телефона высветилось четыре нуля. Уже полночь. Глаза начали слезиться от яркой телефонной подсветки, на которую я пялился уже 10 минут, не отрываясь. Но я не собирался сдаваться… Вдруг, из-за закрытой двери в больничную палату послышался еле уловимый шум. Сначала я не разобрал, что это за звук, но по мере приближения, стало понятно. Колеса каталки. И множество голосов. Я в ужасе воззрился на дверь, оторвав глаза от телефона. Поняв, что происходит, я сжался в комок и сжал уши ладонями, чтобы ничего не слышать. Волны ледяного ужаса проходили по позвоночнику. Почему-то я был уверен, что тот, кого везут сейчас по коридору, доживает свои последние минуты. Ладони не спасли меня от слов, которые долетали из коридора. Большую часть из них я не понял, но зато отчетливо услышал слово «кровотечение». Захотелось кричать громко и долго. Когда звуки стихли, я медленно оторвал дрожащие руки от головы. Мне срочно нужен свежий воздух. На ватных ногах, перебирая руками по стене, я поднялся с пола и в темноте нашарил оконную ручку, повернул, и, к моему счастью, она поддалась. Окно распахнулось, впуская в палату зимний токийский воздух. Я высунулся в окно, жадно глотая кислород, будто все это время сидел под водой. На улице шел снег. Редкое явление для зимнего Токио. Мелкие хлопья снега кружили в воздухе, танцуя причудливые танцы, прежде чем они, наконец, достигали земной поверхности. Оперевшись руками на подоконник, я задрал голову, разглядывая снежинки. Некоторые из них попадали на лицо, заставляя каждый раз зажмуриваться. Зимний воздух пробирал до костей сквозь тонкую пижамную ткань. Но, пусть уж лучше я замерзну совсем, чем буду сидеть в этом плену. Смотря на улицу, я потихоньку успокаивался. Когда лицо стало совсем мокрым от растаявших снежинок, я поднял руку, чтобы вытереться. Но я и забыл, до сих пор сжимаю в руке предмет, который был единственной связующей нитью между мной и внешним миром. Между мной и хеном. За все это время, я так привык к ощущению тонкого прямоугольного предмета в руке, что он казался мне продолжением тела. И вот, как в замедленной съемке, я взмахнул рукой, разжимая тонкие пальцы. Телефон выскользнул из ладони и стукнулся об подоконник, давая мне последний шанс поймать его. Но я не успел им воспользоваться. Руки сомкнулись в воздухе, а телефон, кувыркаясь, летел вниз, на землю. В тот момент мне казалось, что он падал в огромную зияющую пропасть. Я с застывшим испугом на лице, смотрел, как он, приближаясь к земле, исчезает в темноте ночи. – Нет, не может быть, – прошептал я, задыхаясь и оседая на пол…