The Painful Dream

Лесная зелень делает воздух мягче. Я часто глубоко дышу и чувствую, как по телу растекается приятная усталость. Конь подо мной медленно бредет по уже знакомой тропинке. Мягкая грива щекочет мне лицо, когда я обхватываю шею животного руками, прижимаясь. Пропуская длинную шерсть меж пальцев, я, как бы невзначай, поворачиваю голову вправо и смотрю на своего спутника из под опущенных ресниц. Его спина напряжена, но выражение лица мягкое и мечтательное. Он скользит взглядом по мне. Когда наши взгляды встречаются, я закрываю глаза, пытаясь сделать вид, что задремала. – Я знаю, что ты смотришь на меня,– его голос хриплый и тихий, от него по всему телу бегут мурашки, и я сильней сжимаю бедра вокруг коня. – А я знаю, что ты смотришь на меня,– я выпрямляюсь и смотрю прямо перед собой. Я пытаюсь сбросить внутреннее напряжение, поведя плечами из стороны в сторону. Из-за его близости это волнующее напряжение всегда внутри меня. Я не могу ничего с собой поделать и снова поворачиваю голову. – Вся разница в том, что я не отрицаю то, что смотрю на тебя. А ты боишься признаться,– его уста растягивается в улыбке, я хочу поцеловать его в эти самые губы. По-настоящему. Ладони сжимаются в кулаки, и я пускаю лошадь вскачь, ударив ее ногами по бокам. Я не собираюсь отвечать, потому что…боюсь признаться ему, да и себе самой, в том, что он волнует меня. Волнует, как никто еще не волновал. Когда мы оказываемся на поляне, я ловко спрыгиваю с коня, резко остановив его. Я бреду по заросшей высокой травой поляне, вдыхая аромат свободы. Лишь вдалеке от ведьм я могу дышать полной грудью. Когда я оборачиваюсь, он сидит на земле, задумчиво выдергивая лепестки из цветка клевера. Он разглядывает меня, но не жадно и похотливо, как часто делают воины, которые покупают у меня настойку, нет. Его взгляд теплый и нежный. Он скользит по моей коже, лаская. Я срываю розовый клевер и вырываю пучок лепестков разом, но не выбрасываю, как он, а подношу ко рту и слизываю выступивший сок. – Почему ты так подолгу разглядываешь меня?– я медленно подхожу к нему и сажусь напротив, поджав под себя ноги. Когда он начинает говорить, его теплое дыхание опаляет мое лицо: – Я не разглядываю тебя, а любуюсь тобой. Ты прекрасна,– он…смущенно(?) улыбается, показывая ямочки на щеках.– Ты знала, что в лесу, под густой зеленью твои глаза темнеют, напоминая кристально-чистые океанские глубокие воды. А под ясным небом, как сейчас, они становятся светлее. Я смотрю в них, и мне кажется, что я вот-вот улечу, словно стая птиц…свободный и безмерно счастливый…- он говорит так тихо. Что мне приходится наклониться к нему настолько близко, что кончики наших носов практически касаются друг друга. У нас общий воздух на двоих, и это сводит меня с ума. – А ты знал, что у цветов клевера сладкий нектар?– я произношу это шепотом, наблюдая, как у него расширяются зрачки, когда я немного наклоняю голову. Наши уста сливаются, и я, наконец, чувствую облегчение, словно это то, в чем нуждалась долгие годы.

***

Я сижу за столом, подперев голову рукой. Меня клонит в сон, а однообразные движения Вики лишь способствуют этому. У нее медово-зеленые глаза и острый, кристально ясный взгляд, от которого бегут мурашки по телу. Она другая, не такая как остальные люди, живущие тут. Она как глоток чистого воздуха, и я безумно рада ее обществу. Она, пожалуй, единственная здесь, с кем мне не нужно притворяться и смотреть на мир «радостно-отупевшим взглядом» – как говорит сама Вики. У нее полные губы, которые она кусает, когда чем-то занята, к примеру, как сейчас. Весь стол завален вербеной – растением с ярко-фиолетовыми цветками, источающими резкий, но нельзя сказать, что неприятный, запах. Вики заваривает уже засушенные растения и, выпаривая лишнюю влагу, делает концентрат и разливает получившуюся жидкость по небольшим прозрачным бутылочкам, хранящимся в двойном дне ее большого платяного шкафа. Несколько капель этой настойки защищает ее разум от воздействия внушения. Оказывается, что Мэтт, мой новый «брат», в квартире с которым я живу, приходится ей настоящим, кровным братом. «Родители», однако, такие же чужие люди для Вики и Мэтта, как и для меня. Но вот «брат» даже и не подозревает об этом. Счастливчик. Когда я смотрю на него, то вижу, что он на самом деле счастлив. Иногда. Ну, когда он не после рабочей смены в баре. – У тебя так меняется выражение лица, будто ты с кем то беседуешь,– не отрываясь от своего занятия, бурчит Вики. – Просто думаю о том, что Мэтт слишком много работает в баре, а после «сессий» он вообще без сил. Ему бы бросить бар и устроить личную жизнь… – Пфф… Первородная Барби ему этого не позволит,– Вики откладывает баночки и пристально смотрит на меня.– Ты что положила глаз на малыша Мэтти? К слову, Мэтти не очень то походил на малыша, но, в любом случае, это не имеет никакого значения. Я закатываю глаза и качаю головой. – Причем тут Ребекка?– я делаю то, что делаю уже на протяжении последних 3 недель – игнорирую глупые шуточки Донован, в полной уверенности, что она понабралась всего этого у Деймона. Уж слишком они похожи. – Ты шутишь? Мэтт ее человек. Она сама его выбрала. – Все первородные сами себе выбирают людей, в этом нет ничего такого. – Ребекка Майклсон испорченная девка, которая всегда получает желаемое. Если она заполучила Мэтта к себе, забрав его у Сальваторе, значит, он ей приглянулся. Даже подумать противно, чем она с ним занимается. – У нее есть Стефан! – Это она есть у Стефана…– она плотно сжимает губы, словно жалея о сказанном. Мы стараемся не говорить о вампирах. Не то чтобы нас подслушивали, или следили, нет. Просто это было естественным – делать вид, что ничего «этого» не существует. Так было проще. – Я не понимаю, о чем ты… – Я тебе расскажу, только обещай, что чтобы ни случилось ты никогда и ни за что не будешь ни с кем это обсуждать, договорились? Я закатываю глаза и смотрю на нее, не скрывая раздражения. – Вики, очнись! С кем я могу это обсудить? С «мамочкой» и «папочкой», которые итак считают меня какой-то сумасшедшей загульной девкой? Я думаю, что такого удара, как помешательство родной дочери они не переживут…– я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, успокаиваясь. – Обещаю, рассказыв… Договорить мне дал пробирающий до костей крик. На улице, над окровавленным телом мужчины, сидя на коленях, рыдала молодая женщина. Вокруг уже стал собираться народ, и мы, переглянувшись, отправились на улицу, желая выяснить, что же произошло. На улице стояла целая толпа, окружив рыдающую со всех сторон. На асфальте лежало посиневшее тело с уже успевшими высохнуть каплями крови на его лице и разорванным горлом. – Эй, Мэтт, что стряслось? – Бедолага упал с последнего этажа, несколько людей видели, как он спрыгнул – он внимательно оглядывает тело и немного погодя отворачивается.– Я пойду, у меня дела. Я перевожу ошарашенный взгляд на Вики, стоящую сбоку от меня. – Спрыгнул?! Он уже успел посинеть! Он умер день как, это точно… – Нас это не касается, пойдем. Когда мы снова оказываемся в ее квартире, я не могу успокоиться и хожу туда-сюда. Раздражение, накапливавшееся все время, как я оказалась тут, готово вот-вот вылиться на ружу. – Успокойся и сядь. – Я не могу успокоиться! Как я могу успокоиться?! Я больше не могу видеть этого всего… Этот человек умер из-за разорванной глотки! Он успел посинеть…и вообще, если уж они контролируют все, то почему бы просто не внушить людям, что он…уехал? Зачем они так поступают? Эта девушка там, она с ума сходит от горя. – Придется внушать слишком многим, его знало много людей. Он был им всем другом. Сегодня вечером будут похороны, и мы туда пойдем,– Вики снова вернулась к своему занятию и сидела, склонившись низко над столом. – Они будут оплакивать самоубийцу, коим он не был. Его жестоко убили. Я никуда не пойду, я не вижу в этом смысла. – Смысл в том, что ты должна пойти. Поэтому сегодня вечером ты будешь послушно ждать у церкви. А потом мы отправимся все вместе к стене, где его и похоронят. – Я никому ничего не должна,– я хмыкаю, уставившись на Донован, не скрывая раздражения,– поэтому я никуда не пойду. И ты меня не заставишь. Она поднимает голову и смотрит на меня этим своим кристально-чистым пронизывающим взглядом, от которого становится не по себе. Я встряхиваю плечами и вскидываю подбородок, пытаясь показать ей, что не поддамся на этот взгляд, как это случалось прежде. Каждый чертов день я делаю то, что велит мне Донован, безо всяких вопросов. Нет, конечно, вопросы я задаю, но, по большей части, ответов на них я не получаю. Я не боюсь эту девушку, скорее уважаю. Уважаю и поражаюсь, сколько в ней силы, раз она живет в этом мире, не утратив чистоту мысли. Если бы у меня был выбор, я бы предпочла оказаться под внушением и не помнить ничего, чем страдать каждый день, наблюдая за подобием жизни, которую делаю вид, что проживаю. Наверное, я просто слишком слаба, потому что через несколько десятков секунд я сдаюсь, и мои плечи опускаются, как и взгляд. Сегодня я пойду на похороны человека, которого не знала. Я разглядываю столешницу старого стола, чувствуя зловония хорошо известных мне трав. Каждый раз, когда Вики заканчивает с вербеной, она, тщательно раскатав руками засушенную коноплю, кладет траву в курительную бумагу и, аккуратно смочив края слюной, сворачивает самокрутку. Она никогда не отвечает на мои вопросы, но сегодня мне хочется одержать хотя бы маленькую победу, поэтому я пытаюсь снова: – Зачем ты делаешь это каждый раз? Все равно ведь не куришь. – Курю, но редко,– она отмахивается от меня в хорошо известной мне манере, но, заметив мой недовольный взгляд, закатывает глаза.– Я делаю это каждый раз, чтобы вампиры не учуяли запах вербены. Все думают, что я наркоманка, так пусть все так и остается.– Она медленно бредет по кухне, размахивая самокруткой вокруг и иногда делая небольшие затяжки, чтобы она не потухла раньше времени. Я недовольно фыркаю от резкого запаха, от которого слезятся глаза. Вики говорит о каком-то черном платье, которое ей для меня не жалко, а я, стою у окна, наблюдая за тем, как группа людей, скорее вампиров, разгоняет собравшихся зевак и, кое-как засунув одеревеневшее тело в черный пакет, уносит свой груз в сторону главных ворот. Я вижу грустных людей разбредающихся в разные стороны и гадаю, есть ли среди них, такие как я и Вики? Неподдавшиеся, но в тоже время, сломленные обстоятельствами. Отравленные собственным бессилием.

***

После недолгой службы в церкви мы медленной процессией направляемся на север поселения, туда, куда мне еще не выпало шанса наведаться. На самом деле мне было просто лень, да и компания Вики меня вполне устраивала. Лишь после 10-ти минут ходьбы я осознаю, что поселение намного больше, чем мне казалось. Мы идем еще около 7-ми минут, и к нам присоединяется все больше людей в с траурными лицами и небольшими гостинцами в руках. – После будут поминки, или что-то вроде того. Будут вспоминать внезапно почившего,– я закатываю глаза и негромко фыркаю, а Вики, поджав губы, пытается скрыть улыбку.– Ладно, не пойдем. Северный край стены скорее напоминает руины какого-то города. Несколько рядов полуразрушенных бетонных плит, кое-где почерневших от пожара, и торчащие из земли железные прутья. Лишь приблизившись, я понимаю, что раньше здесь стоял дом. Под одолженными Вики балетками хрустит стекло и мне становится не по себе. Нас ведут вампиры, «стражи» этого города. Никому из людей и не приходит в голову, что путь к кладбищу вряд ли должен лежать сквозь руины. Когда мы преодолеваем преграду, шириной более 20-ти метров, мы оказываемся на пустыре, и я невольно скучаю по зелени, которая теперь так часто мне снится. Куда приятней было бы оказаться сейчас в лесу. Взгляды всех устремлены на заколоченный гроб, который медленно опускается в землю, а я не могу отвести взгляда от высотных домов и шума машин, которые вроде как и не слишком то далеко. Скажи мне кто-то год назад, что единственным моим желанием будет оказаться в крупном городе, не находящемся под защитой Майклсонов, я бы смеялась так долго, что наверняка заболел бы живот. Дикие города пугали отсутствием каких либо законов и большим скоплением вампиров. Если возможность оказаться в поселении, пугала меня до дрожи и стиснутых зубов, потому что это было чем-то реальным, и все мы знали, что это может рано или поздно произойти с нами. То мысль жизни о диких городах воспринималась мной, да и всеми из ведьминской общины, как страшилка для детей. Я знала, что ни я, ни кто-либо из моего окружения никогда не окажется в таком месте, потому что…потому что это просто невозможно. Никто бы не допустил этого – Хватит так пялиться!– шипит мне на ухо Вики, сильно дергая за руку.– Можешь в любое время прийти сюда и любоваться видом, не привлекая к себе лишнего внимания! Я скольжу взглядом по наблюдающим за нами вампирам и старательно пытаясь изобразить мину скорби и отчаяния, опускаю лицо и встряхиваю головой, чтобы упавшая вперед челка, отгородила меня от внимательных взглядов.

***

Когда мы все снова оказываемся на территории поселения, я замечаю, как расслабляется Донован. Мы медленно бредем за скорбящими, в ожидании удобного момента, чтобы свернуть на одну из небольших улиц и улизнуть от толпы. Нам это удается лишь у главной площади. Я нетерпеливо поворачиваю направо и уверенным шагом направляюсь в сторону своего дома. Тело устало от долгого стояния, и я наслаждаюсь быстрой ходьбой, совсем позабыв о Викки. – Куда ты идешь?– я оборачиваюсь на голос. Донован стоит у своего подъезда, вытаскивая из кармана джинс ключи. – Я хочу домой, до завтра,– я небрежно отмахиваюсь и собираюсь уже повернуться и идти дальше, когда она меня нагоняет. – Еще слишком рано! Пойдешь после одиннадцати, а то будут лишние вопросы. – Да брось! Старик обрадуется, когда увидит, что его дочурка вернулась раньше, чем обычно. Пока,– я снова делаю шаг в сторону своего подъезда, когда цепкие пальцы хватают меня за предплечье. – Еще. Слишком. Рано.– Вики цедит каждое слово сквозь зубы и тащит меня за собой. В лифт с нами заходит молодой паренек, кажется, его зовут Джереми. Я сдерживаюсь из последних сил, прекрасно понимая, что не следует устраивать скандал на людях. – Ты не имеешь никакого права приказывать мне!– Я кричу во весь голос, как только дверь квартиры закрывается за нами. Я разглядываю свою «подругу», которая за последние несколько недель осточертела мне со своими напутствиями и правилами, не терпящими возражений. Лишь теперь, когда гнев полностью овладел мной, я позволяю себе прочувствовать все накопившееся раздражение, прекрасно понимая, что теперь эмоции потребуют выхода. Она молча смотрит на меня, зло прищурив глаза и все еще сжимая мое предплечье, на котором, кажется останутся синяки. Я выдерживаю ее взгляд и не отвожу глаз, так же молча стою, стараясь не замечать боли в руке. – Кэролайн, давай не будем,– она сдается первой, и осознание этого разжигает внутри огонь яростного удовлетворения. – Что не будем? Не будем обсуждать происходящее вокруг, делая вид, что все так и должно быть? Или не будем обсуждать твои глупые правила, потому что ты всегда права, права и еще раз права? Знаешь, мне осточертело! Ты принимаешь меня за какую-то идиотку? Я могу подыграть тебе, но терпение у меня не резиновое. Они не знают о том, что ты все знаешь, но насчет меня они точно в курсе. Мне нельзя внушить, и вся семейка Майклсон в этом давно убедилась. Я могу делать что хочу и мне плевать!– я наконец вырываю руку из железной хватки, и скрещиваю руки на груди чувствуя себя злым и очень капризным ребенком. – Вот именно, что обо мне они не знают, поэтому ради бога не кричи,– они запускает свои длинные пальцы в волосы и сжимает голову, проходя на кухню.– Кэролайн, ты просто не понимаешь, дело не в тебе… – Не во мне? Черт подери, я и вправду ничего не понимаю. Тогда может быть ты объяснишь мне, чего ты обо мне так печешься, навязывая свои идиотские правила и предрассудки? – Мир не вертится вокруг тебя, принцесса Кэролайн Форбс!– она выплевывает эти слова, нахмурив брови, и я узнаю старшего Сальваторе в ее мимике и выражениях.– Ты сейчас живешь в мире, где есть давно установленные правила и их невыполнение может нанести вред другим людям! У каждого есть роли, у меня, моего брата, того убитого парня и даже у тебя! Мы эти роли не выбирали, всех нас просто поставили перед фактом. У меня роль наркоманки неудачницы, которая живет одна, а по ночам уезжает на бог знает какую работу. У моего брата роль недалекого квотербэка, не поступившего в колледж. У людей, которые считают тебя и Мэтта своими детьми, роль нереализовавшихся клерков, вырастивших детей-идиотов. А ты – хреновая дочь, которая дни и ночи напролет шляется неизвестно с кем и заявляется под утро. Если ты вернешься раньше, тебе хуже от этого не будет, ты лишь пошатнешь привычный устой своей новой семьи. И ни желание сделать себя и этот мир лучше, или даже попытка наладить отношения ничего не изменят, потому что им внушили все их привычки таким образом, чтобы было удобно обслуживать кровососов. Мы все скот, который ведут на убой. Нас как овец ведут по зеленым лугам и полянам, чтобы мы и не подозревали, что идем на скотобойню. У нас забрали воспоминания о реальной семье, потому что они боятся, что семейные связи и истинная любовь могут оказаться сильнее внушения. Это жалкое подобие мира – единственное, что осталось у них. Да, ты знаешь и другой мир, другую жизнь, но это не повод портить остальным то, что является их реальностью. Так что будь добра, засунь свою гордость и желание быть лучше куда подальше и играй свою роль. Уж прости, что я в свое время была такой хреновой дочерью и сестрой. Тогда я не знала, что святой Кэролайн Форбс, мисс-я-знаю-что-я-делаю, придется из-за этого страдать и проводить лишние пару часов в компании с единственным человеком, находящимся в той же реальности, что и она сама…– Вики часто дышит, ее подбородок дрожит, кажется, она вот-вот расплачется. Информация медленно складывается в единую картину, и я от ужаса широко открываю рот, не зная, что сказать. – Так значит…– я глубоко вдыхаю и смотрю по сторонам, пытаясь взять себя в руки,– значит Метт…он… – Они не стирают глубокие воспоминания. Самыми сильными воспоминаниями моего брата было то, что у него есть сестра, и что эта сестра вела себя отвратительно, что она никогда никого не слушала и думала лишь о себе. Они не смогли убрать это из его головы, поэтому сделали это частью «сценария». До этого была другая девушка, которую он считал своей сестрой. Теперь это ты. А я…я не имею к нему никакого отношения. Он сторонится меня. – Вики…мне жаль, я… – Прекрати. Ты последний человек, от которого я хотела бы услышать слова сожаления. Каждый раз, когда ты начинаешь высказывать свои недовольства по поводу вампиров, я вспоминаю твои рыдания во сне, как ты зовешь его. Ты лицемерная лгунья. А самое отвратительное, что ты лжешь самой себе. Ты говоришь, что ненавидишь то, как теперь устроен этот мир. Что ненавидишь ведьм и вампиров. Первым ты обязана жизнью, лишь благодаря им и какому-то древнему заклятию ты до сих пор жива. А насчет вампиров, стоит ли это озвучивать, ммм, Кэролайн Форбс? Ты уже призналась самой себе, что любишь Никлауса Майклсона. Этого извращенца, который разрушает семьи, разлучая сестер и братьев, забирая у матерей их детей… Если бы я точно знала, что сила, которая пробудится после твоей смерти, способна убить Клауса, я бы собственноручно придушила бы тебя. И глазом бы не моргнула. Я стою посреди хорошо известной мне кухни, впервые замечая, как сильно закоптился потолок. Каждые две секунды из крана капает по капле воды, а холодильник невероятно громко дребезжит. Почти так же громко, как бьется сейчас мое сердце. Я приоткрываю рот и заставляю себя делать вдох за вдохом. Оглушенная собственным сердцебиением, я шаг за шагом отступаю в прихожую спиной вперед, не в силах оторвать глаз от Вики. Сейчас она кажется поломанной куклой. Она сидит на стуле, положив голову на стол и накрыв ее руками. Ее плечи вздрагивают, кажется, она плачет. Мое лицо горит, когда я выбегаю на улицу и, не сбавляя темпа и игнорируя удивленных горожан, бегу на север, туда, где заканчивается одна реальность и начинается другая.