Сборник очерков

№1. "Что-нибудь уютно-бытовое о Стервятнике. Не до розовых плюшевых тапочек,конечно,но где-то рядом." Ну что ж, кажется, в моем представлении бытовой уют Стервятника выглядит вот так вот. Все, что окружает Большую Птицу — такое же острое, худое, угловатое, как и он сам. Выступающие, ровные перекладины стремянки — словно ребра, острые грани цветочных горшков — как гребни тазовых костей. Иногда можно задуматься, не является ли Стервятник сердцем Гнездовища, так искусно выражая собой его суть. И однозначного ответа на этот вопрос вам не даст никто — обитатели остальных групп лишь покрутят пальцами у висков, а его собственные Птенцы лишь загадочно улыбнутся, предоставив вам самим узнавать правду. Зеленый растительный полумрак сглаживает углы тумбочек, коварно выступающие из-под листьев, скрадывает острые — порезаться можно, - скулы Птичьего Папы. Мягкими объятиями окутывает Гнездовище, укрывая его теневой пеленой. Затягивает жирной ряской стакан воды, неосмотрительно оставленный кем-то на раковине. Когда сгущается сумрак, спальня третьей группы разительно преображается, окутываясь мрачноватым уютом. И точно так же преображается и ее вожак, видя на стене знакомое движение, которое он давно уже не считает простым обманом зрения. №2. Девятый и Харкнесс. Что-нибудь с надеждой и верой от этих пессимистичных придурков. "Сожалею о нашей встрече. Трусом быть легче". - Жаль, что я повстречался с тобой. Доктор, который монтировал что-то, путаясь в проводах, поднял голову и вопросительно посмотрел на устроившегося рядом Харкнесса. В улыбке лейтенанта проскальзывало что-то горькое. - Если это была попытка оскорбить, попробуй еще раз, - бросил ему таймлорд, снова принимаясь за свое занятие. Джек тряхнул головой: - Нет, не так. Просто трусом быть легче, только и всего. Слова эти на секунду повисли в воздухе, застыли туманной пеленой. Доктор скептически фыркнул и поднялся на ноги. - Дурак, - он одернул кожаную куртку, любовно огладив рукава. Теперь пришла уже очередь Харкнесса недоуменно смотреть на своего собеседника. - Ты просто никогда не был по-настоящему храбрым, - объяснил ему таймлорд, встряхиваясь. - Иначе бы ты никогда так не сказал. На его губах — как всегда, с поражающей скоростью, - появилась широкая улыбка. - Попробуй, тебе понравится. Джек внимательно посмотрел на него, после чего поднялся со своего места и кивнул. Оба они знали, что из этой переделки Харкнессу вряд ли удастся выбраться живым, однако ни один из них не думал об этом, когда их губы на несколько мгновений встретились. А затем Харкнесс вышел. №3. "Даламар и Китиара. Что-нибудь лёгкое, светлое и юморное." Правда, юморного тут, кажется, ничего и нет - просто зарисовка. Палантасская Башня Высшего Волшебства — не то место, куда стоило бы стремиться нормальному человеку. Шойканова Роща — не то место, где этому самому человеку стоило бы находиться. Что ж, Китиара никогда не считала себя нормальной. Хотя сейчас, пожалуй, она называла себя разве что сумасшедшей, когда с проклятиями выдирала ноги из липкой хватки утопленных в земле мертвецов. Он появился, как всегда, в последний момент. Улыбка на тонких губах, точеное лицо, черный бархат одежд, гармонирующий с бархатистостью голоса. Руки поспешно спрятались в земле, а Кит, тяжело дыша после схватки с ними, гордо вскинула голову. Драка пошла ей на пользу — лицо раскраснелось, а глаза задорно блестели. Даламар мягко улыбнулся: - Не ждал тебя сегодня, Кит. Что-то случилось? - Ха! - это предложение воительницу даже позабавило. - Хочешь сказать, я прихожу сюда только если что-то случается? - Чаще всего, - серьезно кивнул темный эльф, но глаза его смеялись, когда Даламар мановением руки открывал магическую тропу. Китиара приняла предложенную ей ладонь, как должное, и два высоких силуэта исчезли, словно растворившись в воздухе. Шойканова Роща опустела вновь. №4. "Дом, в котором. Бесслешный Лорд и Сфинкс." Лорда однозначно больше, нежели Сфинкса. - Тело — слабость. Неповоротливый драконий хвост. Слова падают на пол рядом с корчащимся телом. Одно за другим. Будь у Сфинкса руки — он бы, скорее всего, скрестил их на груди. Однако рук нет, грабель — пока — тоже, и поэтому он просто стоит, прислонившись спиной к стене. Сорванные ногти. Скапливающаяся под ними кровь. - Воля — сила. Сила преодолеть телесную слабость. Эти слова — кнут, прохаживающийся по худой спине под измазанной в пыли, съехавшей рубашкой. Тонкие пальцы скрючены когтями, скребут по половицам. Зацепляются. Подтаскивают тело еще немного вперед. Наградой за усилие — отсутствие пинка под ребра. И новая отметка в собственном мозгу: дальше, чем вчера. На полметра, даже меньше — ходячий рассмеялся бы Лорду в лицо. И тут же бы за это поплатился. Драконы — те же змеи. Взметнуться наверх, вцепиться в горло обидчику для них ничего не стоит. Как и доказать, что дух все же сильнее бренной, не повинующейся плоти. №5. "Мор. Что-нибудь тяжёлое о Стаматиных." Горе мне. Я перепутал Сабуровых и Стаматиных... Ладно, о последних в следующей части напишу. Насколько тяжело - судите сами. На людях — все было прекрасно. Любезные улыбки, обмены дежурными комплиментами и шутками, расшаркивания и поклоны, ведь на людях иначе никак. Сабуровы тщательно следуют правилу не выносить сор из избы, и пока у них это блестяще получается. Получается скрывать синяки под широкими рукавами нарядных платьев, получается тушить жесткий блеск в глазах, когда взгляд направлен на Хозяйку, и согревать леденеющие при коротком взгляде на супруга зрачки. Александр так внимателен к своей супруге, выполняя малейшие ее прихоти — как же может он быть типичным жестким воякой, не понимающим полутонов и решающим все проблемы силой? Катерина — изысканная и утонченная женщина, как может она с шипением разъяренной кошки швырять об стену посуду, заламывать в истерике руки? Впрочем, вот уже несколько дней из особняка Сабуровых не доносятся отголоски ссор, и только в мусорных баках поодаль обнаруживаются горько пахнущие морфином бутыли. №6. "Дом, в котором. Седой в Наружности, когда в Доме остаётся совсем немного до Выпуска." Наружность пахнет весной. Липкими почками тополей, пыльными улицами и выхлопом машин. Последнего больше всего, и поэтому подросток, сидящий у раскрытого окна, не жалеет о том, что не может выйти на улицу. Здесь у него нет Имени. Только обычное Наружное, ничего не дающее прозвище, подобное тому, какие носят еще сотни людей. Сам он, когда у него возникает желание подумать, затрагивая свою личность, предпочитает мысленно называть себя Седым. В окно залетает клочок тополиного пуха, и альбинос подбирает его тонкими пальцами, подносит к носу, чуть прикрыв глаза, затем сминает в кулаке и выпускает, давая спланировать на пол. Винно-красные глаза обращены за окно, куда-то в те дали, что недоступны взору взрослых. Он не жалеет о своем решении уйти. Проблема лишь в том, что страх, от которого и бежал кудесник, отправился вместе с ним, с той лишь разницей, что теперь Седой боялся не за себя. В Наружности ярко светило солнце и весело щебетали пташки, с надсадным ревом проносились мимо дома автомобили. Треугольные рыбки лениво шевелили плавниками в своем аквариуме. Седой смотрел на пол, на смятый клочок тополиного пуха. Ему очень хотелось верить в то, что это — хороший знак. №7. Просто бонусная почеркушка по Мору. Город спал. Колыхались в степи стебли твири, распространяя вокруг себя терпкий удушливый аромат, будоражащий кровь. Удушливый туман Песчаной Чумы укутывал Город, баюкал его — и он спал, убаюканный эпидемией, задыхаясь в ее тлетворных испарениях. Отблескивал в лунном свете Многогранник, отбрасывал хмурую тень на воды Горхона, возносясь к небу и расчерчивая его своими острыми, режущими взгляд контурами. Возвышался над корчащимся в агонии городом, прекрасный и отталкивающий своей чужеродностью. Все вокруг молчаливо дышало болезнью, и у того, кто бы стоял на поросших травой рельсах, могло сложиться впечатление, что на многие мили вокруг Города больше нет ничего живого. Что он остался в одиночестве, последний приют посреди бескрайней мертвой степи, оплот человечества, подкошенный неумолимой Песчанкой, шатающийся, издыхающий, исходя смрадом и тленом. Молящий о помощи — и получающий ее. Город спал, убаюканный чумой, спал тяжелым, беспокойным сном безнадежно больного. Не спали лишь трое — последняя его надежда на спасение.