Романс

Себастьян проснулся первым. Повернув голову, он увидел рядом с собой мирно спящего Пьера. Молодой человек размеренно дышал, его точёные бледные плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Инквизитором владело смятение. Он чувствовал непреодолимое влечение и страсть к певцу, но ненавидел и себя и его за то, что произошло. Себастьян стал медленно подниматься, чтобы не разбудить Пьера. Все тело ломило от непривычных ощущений, голова раскалывалась. Надев рясу, он прошёл на кухню и умылся. Холодная вода чуть освежила его, но не придала нужных сил. Мрачный и всё ещё не очнувшийся до конца, Себастьян отправился в молитвенную комнату. Он знал, что молитва сейчас единственное, что может привести его мысли в порядок. Он медленно читал «Отче наш» и перебирал чётки. Ему нужно принести покаяние, он совершил грех, ему нужно наказание. Одного поста будет мало. Плети. Да, это то, что нужно, чтобы усмирить плоть. Он служитель господа Бога, и низкие мирские желания не могут затмить его светлую веру. Так он размышлял, когда почувствовал на своём плече руку. Себастьян перестал шептать молитву и обернулся. Сверху на него смотрели пленительные зелёные глаза. — Всё хорошо, Себастьян? Инквизитор отвёл глаза и сокрушенно покачал головой. Он потёрся щекой о тёплую руку Пьера. — Иди, сын мой, — сказал инквизитор. Следующую неделю певец возвращался домой один. На столе его всегда ждала еда, но Себастьян из своей комнаты не выходил. Пьер пытался понять, что сейчас должен испытывать инквизитор. Молодому человеку не хотелось беспокоить его, но он начинал скучать по мужчине, по их ночным разговорам. Однажды вечером певец, придя домой, отодвинул тарелку, есть ему не хотелось. Он сел на кровать, взял в руки лютню и начал играть. По дому разлилась великолепная мелодия. Пальцы его быстро перебирали струны, и он тихо запел. Это был французский рыцарский романс, лучший из всех, какие ему доводилось играть. Себастьян услышал музыку и голос, доносившиеся из соседней комнаты. Они были так прекрасны в своём сочетании, что продолжать молитвы инквизитор не мог, всю комнату заполнили звуки лютни и чистого юношеского голоса. Все эти дни инквизитор не мог выбросить из головы ту роковую ночь. Вновь и вновь возвращаясь в воспоминаниях к ней, он будто чувствовал тепло молодого тела, страсть закипавшую в нём тогда, и не мог освободиться от образа Пьера, постоянно появлявшегося перед его глазами. Пусть это грех! Пусть он начал своё падение, пусть он загубил свою бессмертную душу, пусть он будет вечно гореть в адском пламени, зато сейчас он будет счастлив, счастлив с Пьером. Себастьян поднялся с колен и прошёл к музыканту. Певец остановил мелодию и поднял глаза на инквизитора. Мужчина выдохнул и улыбнулся: — Играй, Пьер. Я хочу узнать, чем кончится этот романс. Молодой человек радостно кивнул и заиграл вновь. Летние дни и ночи летели незаметно. Пьер и Себастьян наслаждались молодостью и друг другом. Инквизитор перестал просить каждую ночь у Господа бога избавить его от низких желаний плоти, он просил продлить его счастье. Приходя со службы, Себастьян рассказывал Пьеру о новых делах и преступниках веры. Он читал ему доносы и протоколы с пыток и допросов. Певец лишь снисходительно улыбался и смеялся невпопад. Ухаживания инквизитора были по-детски наивными и неуклюжими, но молодому человеку льстили и они. Какое-то время Себастьян пытался научить молодого человека читать и писать, но Пьер, как оказалось, совершенно не был к этому склонен. — Зачем мне это? Все свои песни я знаю наизусть, а новые просто запоминаю, — оправдывался он. — У меня хорошая память. Инквизитор был влюблён, наивно влюблён, по-мальчишески. Музыкант же принимал чувства инквизитора, и был доволен своим положением. До определённого момента. Их всё чаще видели вместе, и, хотя люди чаще всего не обращали внимания на двух молодых людей, некоторые не отказывали себе в том, чтобы бросить в их сторону пару косых взглядов. Пьер всегда их замечал, каждый из них. Вскоре ему начало казаться, что на пути домой их преследуют. Тени мелькали по близлежащим улицам за их спинами, пробуждая в музыканте опасения. Когда же он заикался об этом в разговоре с Себастьяном, то слышал всегда одно и то же: «Тебе просто привиделось, сын мой», «Кому нужно следить за нами?», «Всё в порядке, не переживай, Пьер». Но он продолжал переживать. Деньги певец собирать почти перестал. Весь город уже знал или просто видел его. День он считал счастливым, если в шляпе оказывалась пара серебряных монет: чаще всего она оставалась пустой с утра и до поздней ночи. Инквизитор предлагал музыканту перестать ходить выступать на улицы и играть только для него. И сколько бы Пьер не объяснял Себастьяну, что музыка — это его жизнь, а слушатели — муза, вразумить мужчину у него не получалось. Всё чаще молодой человек начинал тяготиться обществом инквизитора. Он был везде, старался влезть во всю его жизнь и заполонить её собой. Пьер начал уставать от вечных рассказов о том, как очередная ведьма сегодня потеряла сознание на дыбе или очередной еретик лежал в ногах у инквизитора, моля его о пощаде. Он становился всё холоднее к мужчине, возвращался поздно ночью, надеясь застать Себастьяна спящим или молящимся, или не возвращался вовсе. Инквизитор мирился с этим. Мирился с каждым поступком и словом молодого человека. От этого кроме усталости в поведении музыканта появилась раздражительность. Иногда он срывался на инквизитора, иногда просто уходил, не говоря ни слова.