И всё повторится снова

Титан несся с такой дикой скоростью, словно ему намеренно придали ускорения его же товарищи. Ниже, выпустить трос в ногу, обход слева, удалось успешно увернуться от руки, закрепиться на затылке, разгон… что? Тварь резко дернула головой, уводя за собой закрепленный трос, а с ним и Майка, который по инерции полетел, врезавшись в горячую тушу и, отцепившись, упал на землю, да так неудачно, что из легких весь воздух выбило, ни вдохнуть, ни выдохнуть и руки отнялись. Где-то в голове забилась паническая мысль, что сейчас этот пятиметровый гад наступит своей гигантской лапищей и хана: увидится с родителями, с погибшими друзьями, здравствуйте все. И с прежней отчетливостью понял, что не хочется, охота ещё пожить, продлить это жалкое существование, ещё раз надраться с Ирвином, побороться на руках с Нессом, потрепать по морде своего коня, да потрахаться в конце-то концов. Жить. Черная тень мелькнула так быстро, что невозможно разглядеть. Ривай! Никогда так ему не радовался. Тот взлетел и выдрал из затылка гиганта здоровенный кусок плоти, оросив дымящейся кровью и себя, и титана, и всё вокруг. Подошел, помог Захариусу подняться на ноги, выругался со свойственной ему витиеватостью и довел до ближайшего дерева. Майк тут же снова упал, прислонившись к стволу спиной, нервно засмеялся. - Чего ржешь? - А ты не злопамятный, Ривай. Я-то тебя в лужу мордой тыкал, а ты… спас… ха-ха-кха – закашлялся сквозь смех. - Заткнись, дебила кусок, – cлева в небо взмыла сигнальная ракета. - Уже всё. Возвращаемся. Позже Майк спрашивал себя в который раз он тогда заглянул в лицо смерти: в сотый, двухсотый, тысячный? Разве возможно сосчитать. Почему именно тот раз стал переломным, почему так сильно напугал, они ведь давно уже все практически вакцинированы от страха смерти? Так профессиональный пловец может захлебнуться на мели от внезапной судороги; так хозяйка всю жизнь баловавшая по субботам свою семью мясным пирогом на стотысячный раз нещадно его пересолит; так ломают ногу на лестнице в доме, где жили с рождения. Вопрос, не имеющий ответа. И Майк никогда не мог потом себе объяснить, почему это случилось именно тогда. Едва держась в седле, с трудом удерживая в онемевших пальцах поводья, повернув голову, увидел эти одичавшие вмиг серые глаза и ужаснулся. Нанаба смотрела как Ханджи, тогда много лет назад искавшая среди раненных своего майора, умоляя высшие силы сделать его как угодно раненным, но живым. Показалось, что если сейчас не найдет кого ищет, забьется как та в дикой истерике и не вполне осознанно махнул онемевшей рукой, привлекая к себе внимание. Она увидела и тут же расслабилась, словно обмякла в седле, всего на миг, но он видел. Сжал зубы и наклонился ниже, практически прижимаясь к шее своего коня, и отвел взгляд. *** Какого черта, промаявшись на койке госпиталя пару дней после возвращения за стены, он первым делом направился не в свой кабинет, а в комнату штаба, которую занимал его отряд. Гергер с Хеннингом резались в карты, прихлебывая из кружек что-то явно покрепче чая. Оба вскочили, отдавая честь. - С возвращением, командир! Как Ваше здоровье? - Благодарю, жив. Где Нанаба? – просто праздный интерес. - Эээ… так в кухне же, мы сегодня помогаем по графику. - Кто эти мы, боец? - Наш отряд, сэр, - Гергер растерянно отвел взгляд и рукой попытался отодвинуть кружку. - С каких пор наш отряд сократился до Нанабы и Рене? Следующие три наши очереди девчонки отдыхают, вы пашете. Понятно? Оба состроили кислые мины. - Так точно, сэр. - И проветривайте тут, мать вашу, я ещё из-за двери ваш «чай» учуял. Вышел раздраженный, но в кухню не пошел. Смысл? Как будто ему есть, что сказать ей. И почему именно ей? Думай башкой, Майк, жопа у тебя для других целей предназначена. В тот вечер ничего не оставалось кроме как пойти к Ирвину и нажраться в его кабинете, уснув прямо на командорском диване. *** С тех пор его крутило и выворачивало, вытягивало в разные стороны, распирало, давило, душило, цеплялось за глотку. Ничто это мерзостное чувство не брало. Старая добрая выпивка оборачивалась тошнотой и головной болью. Даже выбил увольнительный у Ирвина, чтобы смотаться в город к одной из бывший пассий. И вроде всё прошло на ура, а утром, когда обнаружил на своей груди темные длиннющие локоны и их хозяйку, зарывшуюся ему подмышку, замутило, да так сильно словно хотел все внутренности выблевать. Нанаба как прежде была полна спокойного достоинства, ни единого намека, ни единого шажка вперед. Раньше он был ей за это бесконечно благодарен, теперь это бесило, потому что сам ощутил себя абсолютно бессильным. Пытался подойти, сказать хоть что-нибудь, любую чушь, которая перевела бы их отношения из плоскости командир-солдат в плоскость мужчина-женщина, а там уже пошло бы по накатанной. Но каждый раз немел, мычал и сбегал в последний момент как трусливый прыщавый девственник. Пока, в конце концов, однажды не подошел к ней в пустом коридоре сзади и не положил свои большие тяжелые ладони на её тонкие плечи. *** Сначала Нанаба замерла, а потом… Потом накрыла такая волна ярости, что испугалась не удержаться и врезать ему промеж наглых голубых глаз. Потому просто рванула вперед, ощутив как соскользнули его руки, свернула на лестницу и помчалась вниз. Забежав в комнату, которую делила с Рене, бросилась на свою койку прямо в одежде и пыльных сапогах, завернулась в одеяло с головой и завыла как побитая собака. За что он так с ней? Разве дала повод думать, что её можно вот так запросто прижать в коридоре, а потом нагнуть в какой-нибудь кладовке среди тряпок и швабр? Гад, сволочь, кобель двухметровый. Злость клокотала в Нанабе и едва ли не паром вырывалась из расширяющихся в гневном дыхании ноздрей. Конечно, ей до одури хотелось оказаться с ним в постели, на столе, в той же проклятой кладовке. Но загнать себя в этот угол добровольно, ждать пока он соизволит поманить её пальцем в случае внезапного стояка, а она, помахивая хвостом, должна будет отзываться на его приказы, а сама будет выть по ночам, потому что любит, потому что для неё это не просто случайная связь для выпускания пара – да хрен ему. Кое-как успокоилась, оттерла слезы злости и обиды, поправила форму. Надо возвращаться к своим обязанностям. Она пока ещё солдат разведотряда, этого никто не отменял. А через два часа столкнулась с ним в коридоре. Капитан Захариус стоял с командором Смитом и капралом Риваем перед дверью зала совещаний. Отдала честь. Капитан смотрел прямо, просто, ни капли смущения, и, правда, с чего бы: - Нанаба, ты закончила с договорами поставки? - Да, сэр. - Хорошо, зайди ко мне вечером. Я буду у себя после вечернего совещания. - Есть, сэр. *** Опять насует полные руки писанины, для него это норма, а Нанаба «как самая грамотная» давно по умолчанию превратилась в его личного секретаря. Никогда раньше не возмущалась, да и как возмутишься, это армия, приказ есть приказ, но после недавнего приступа ярости видеть его не хотелось как можно дольше, и как назло… - По Вашему приказанию прибыла, – остатки бессильной обиды заставляли прибегнуть к этому нарочито официозному тону, хоть в устоявшемся, сплоченном отряде это давно отпало само собой. Он даже не взглянул, обошел её, зайдя за спину, и запер дверь. Провал. Очнулась только через время, от его шумного прерывистого дыхания, на ней почему-то уже не было сапог и были расстегнуты брюки. И только тут поняла, что он её нюхает, нагло обнюхивает везде, где уже оголилась кожа, но так... так словно облизывает. Только тут додумалась потянуться и обхватить его плечи, что походило, как на намерение оттолкнуть, так и на попытку притянуть ближе – секундная заминка – ближе, Господи, конечно ближе. Хотелось позвать, назвать его по имени, но голос отказывался подчиняться, тогда, схватив за пальцы, подтянула его крупную, широкую кисть к своему лицу и впилась губами в запястье, даже укусила в каком-то яростном неудержимом порыве. Потом кинулась расстегивать рубашку, конечно, не свою, и тогда уже кусала и ощупывала ладонями его, покрытую мягкими волосами, грудь. Зашумело в ушах, словно вся кровь бросилась к голове и заглушила последние крупицы здравых мыслей, а у него, что в голове у него, он соображает что творит? Он соображал плохо, только то, что хочет её с таким остервенением, что боится лишний раз шевельнуть руками, чтобы не причинить вреда этому тонкому хрупкому телу, и только водил по её коже кончиком носа. Наконец пересилил себя, сдернул с неё рубашку, сжал маленькую, упругую грудь с крошечными сосками и притянул, прижавшись к её бедру пахом, не было сил ни терпеть, ни продолжать, ни на что не было, он вообще не был уверен, что не спит. Всё словно ирреально, словно в другом измерении. Она сама потянулась к его поясному ремню, звякнула пряжка, взвизгнула молния и тонкие пальцы сомкнулись на его напряженном до болезненного предела члене. Не застонал только оттого, что впился горячим ртом в её открытую шею. Нет, так всё может закончиться слишком быстро. Упал на колени, стягивая с неё брюки и белье, принялся жадно изучать руками чужое тело, проводя мозолистыми ладонями по подтянутым икрам, по узким бедрам, впалому животу, аккуратной груди, припадая губами к самому чувствительному и желанному месту. Она только сдавленно выдохнула и, откинувшись на жесткую постель, запутала пальцы в его волосах, непроизвольно сжимая их с каждым движением его языка. Остановился только заметив как начали подрагивать её бедра, обхватил их широкими ладонями и потянул вперед, устраивая свои на одном уровне. Нанаба зарычала, ощутив проникновение, ощутив большого, горячего, твердого зверя, который уже не способен остановиться и отступить назад. В глазах поплыло, и она вцепилась в его спину как в ускользающую границу реальности. Майк двигался напористо, дико, в рваном бешеном ритме, вгрызаясь в её плечи и ключицы, для чего сгибался едва ли не пополам, словно сквозь пелену чувствуя как она полосует его спину ногтями. Инстинктивно желая занять самую звериную и естественную позу, вышел, перевернул её на живот, и, подтянув за бедра, поставил на колени. Она пыталась опереться на локти, чтобы не упасть, но руки перестали подчиняться и всё, что смогла – это уткнуться лицом в подушку, через минуту вцепившись в неё зубами, чтобы не заорать от самого острого едва ли не погранично-смертельного удовольствия, накрывшего с головой. Последнее что уловило сознание – его горячая сперма на её ягодицах и спине. Сколько прошло времени. Час? Меньше? Больше? Судя по густой темноте за окном до рассвета ещё очень далеко, значит, провалялась недолго. Сознание вернулось и забилось единственной отчаянной мыслью: «Что теперь?». Он не спит, смотрит, самое страшное – молчит. Хочет ли она, чтобы он сказал что-нибудь. И да, и нет. Скорее да, чем нет или скорее нет, чем да? Что он сейчас скажет? «Тебе пора». «Завтра рано вставать». Или ещё хуже «Свободна». Лучше уйти самой, без приказа. Села на жесткой кровати и едва потянулась за рубашкой, как он перехватил протянутую руку: - Куда? – потянул обратно, прижал, накрыв одеялом. Хотелось сказать ей всё. Выговориться, облечь в слова всю радость, которую он испытал обладая ею. Всю нежность, которая наполнила его, когда всё закончилось и она прижалась к нему всем расслабленным, разгоряченным телом. Любовь, которую он осознал в глубине себя и все те чувства, что она породила в нем – от отчаяния до неведомого доселе умиротворения и, поняв, что не способен перевести на человеческий язык и сотой доли всего этого, невнятно буркнул - Спи. *** Утром Нанаба вскочила как ошпаренная, не сразу поняв, где находится. Майка не было. Зато на столе лежала краткая, по-военному четкая записка: «Ключ в двери изнутри. Снаружи над дверью выемка. Если достанешь, положи ключ туда, если нет – принеси в мой кабинет». Однако. Ключ удалось всунуть на место в прыжке. Записку порвала и спустила в сортир. Что ж, ей ясно дали понять, что это было – перепихон, ибо зрелый мужик измаялся и задолбался дрочить, а на неё пала офицерская милость. Ну и ладно, что теперь. Сама не смогла отказаться, кого винить. Теперь подчеркнуто уставные отношения и никаких вечерних заходов в командирскую комнату за документами. Если надо – пусть приносит сам. *** Найдя ключ в положенном месте и не найдя ответной записки, капитан Захариус понял, что он осёл. Классический, с ушами и тупой, как пробка. Потому как утром, перебрав несколько вариантов записок от: «Солнышко, это было лучшее, что случилось в моей жизни. Пожалуйста, запри дверь и принеси ключик в мой кабинет. Люблю. Целую. Твой Майк» или «Милая, с нетерпением жду встречи с тобой. Занеси ключ в мой кабинет. Люблю. Майк» - от этих его самого передернуло, - до «Засунь ключ в выемку над дверью снаружи или принеси мне», он остановился, по его мнению, на чем-то среднем, ожидая, что, где бы ни оказался в итоге ключ, она либо ответит письменно, либо явится сама. И? Ни ответа, ни Нанабы. Дальше что? *** Разумеется, никто не стал за ней бегать. Не хватало ещё капитану с испариной на лбу носиться по штабу в поисках своей подчиненной, а потом где-нибудь за углом выяснять отношения. Весь отряд был вызван в кабинет командира и после раздачи кому поощрений, кому на орехи, сказано: - Все, кроме Нанабы, свободны. Ну что она сделает? Демонстративно встанет и уйдет? Осталась. И сидела, опустив взгляд на стол, не шевелясь. - Нанаба, послушай меня, пожалуйста. Я не собираюсь использовать своё служебное положение, давить на тебя и к чему-либо принуждать. Если ты недовольна тем, что было между нами сегодня ночью, я закрою эту тему, и мы больше никогда к ней не вернемся. Но я хотел бы кое-что сказать. Мне продолжать? Её легкий неуверенный кивок. Майк вдохнул, сцепил руки в замок и заговорил, стараясь придать голосу побольше уверенности: - У нас совершенно нет ни времени, ни условий чтобы сто лет раздумывать, играя на нервах друг друга. Не мне тебе рассказывать, что для каждого всё может закончиться в любую вылазку. Хотелось бы определиться сразу. Я выскажусь один раз и без острой необходимости ничего повторять не намерен. Итак, я тебя люблю. Эта информация ни к чему тебя не обязывает, хотя, не буду скрывать, я, конечно, рассчитываю на взаимность. Сейчас мы, первое: можем молча разойтись и никогда не вспоминать об этом инциденте; второе – быть вместе. Мы можем дать друг другу любовь, верность, тепло, поддержку пока одного из нас не сожрут титаны. Я выбираю второе. Ты? Что ей было делать? Просить время на раздумья? А о чем тут думать? Врет он или нет, влюбился или ищет регулярного секса на расстоянии вытянутой руки, он прав – терзаться сомнениями в их условиях слишком большая роскошь. И гордо вскинув голову, глядя прямо в глаза, она громко и четко, словно отвечая на приказ, произнесла: - Второе.