Fallen angel

— Что ты на меня так смотришь? — не выдерживает мальчишка моего смеющегося взгляда и отрывается от тетрадки. — Ничего, — мотаю головой, делая очередную затяжку. — Я же вижу, — откидывается на спинку стула, устало вздыхая. — И догадываюсь. — Правда? — со смешком выпускаю клубы дыма. — Давай, твои предположения. — После выступления, — начал блондин. — Я вел себя не так, как обычно и… Он замолчал, а я не заметила, как раскаленная часть истлевшей сигареты упала на мою оголенную коленку. — Что? — не выдержала, когда парень так и не решился продолжить. — Моя душа все равно попадет в Ад? — его глаза засверкали влагой, передавая отчаяние хозяина, и мне на секунду показалось, что сердце остановило свой ход. Человеческое тело слишком ненадежно. — Да, — серьезно ответила я. — Я не хочу, чтобы на меня вешали то, что я не делал, — он чеканил слова, как будто они и вправду имели большую важность. — Той девушке я отказал. И мне сейчас так хотелось язвительно повторить твой вопрос. Что это значит? Почему ты смотришь на меня именно так? — Там учтут, — поднимаю палец вверх, ехидно ухмыляясь. — Твоей куколке попался верный возлюбленный. Он отворачивается, ничего не говоря в ответ. Только блять сдержаться и промолчать никогда не было моим коньком. Но я не произношу ни слова, как все эти смертные лицемеры, потому что так действительно проще. Дым наполняет всю комнату, и Лухань встает, чтобы отрыть окно. Я смотрю в потолок, чувствуя на языке привкус пепла, который вечно преследует меня в Аду, и пытаюсь не думать о том, почему никогда не скажу мальчишке, кто именно будет его «палачом». Кого это ранит больше? Хотела бы не узнать. Его кожа блестит в свете неонового освещения, мокрая от пота и разгоряченная ритмом песни. Руки напряжены, и видно, как жилы перемешаются под кожей, пока пальцы нещадно полощут медиатором по струнам. Барабаны звучат, как в диких африканских племенах, а пьяная толпа изгибается в шаманской пляске, будто перед алтарем языческих божеств. И слова их общей молитвы, кажется, обращаются именно ко мне: I look inside myself and see my heart is black Black as night, black as coal Как смоль корней твоих волос, Лухан. Maybe then Iʼll fade away and not have to face the facts Itʼs not easy facкin' up when your whole world is black Ты слишком для меня… прекрасен, чист, наивен, человек? Тебя просто слишком для моей огрубевшей души. Я рано ухожу и поздно возвращаюсь, когда группа в полном составе празднует. Они не заморачиваются с поводом и пьют, смеются, сминают бока девушек, иногда облепляющих их с двух сторон, и искреннее ловят кайф от каждой секунды. И насколько я знаю, Кай недавно завел интересное знакомство, так что теперь они ловят кайф не так безобидно, как прежде. Лухан радостно подскакивает и направляется ко мне, чуть не наваливаясь всем телом, когда ноги его подводят. Он вовремя упирается руками в косяк двери и, все равно пошатнувшись, носом заряжает мне около скулы. — У тебя зрачки расширенны, — констатирую, почти как мамочка. Он опять наклоняется ко мне и дышит в лицо. — Я даже не пил, — принимает выражение обиженной невинности. — Да и я не об этом, — усмехаюсь. — Что за дурь на этот раз? — Это не дурь, — серьезно отвечает он, пока мой взгляд бегает от одного его глаза к другому. Я не могу понять тебя, ребенок. В тебе нет ни грамма лжи или притворства, и я хорошо читаю подтексты для того, чтобы начать дрожать от осознания твоих слов. К горлу подкатывает ком, когда ты всматриваешься уже в мои глаза, подходя ближе, и будто накрывая нас вакуумным пологом. Я не могу дышать из-за кое-кого. — У тебя тоже широкие зрачки, — он снижает голос до шепота. Горячего шепота. И я уже ощущаю холод тупика за спиной, потому что кирпичей для стены отчуждения у меня предательски не хватает. — К черту, — выдыхаю я, губами цепляясь за его нижнюю, немного оттягивая ее на себя. Отступление невозможно. Хищник загнал жертву в угол. Осталось только понять, кто из нас кто. И он отвечает. Разделяет мою страсть, пытаясь не захлебнуться отчаянием, с которым я касаюсь и посасываю кожу вокруг его губ. У нас не те пошлые поцелуи, что вечно можно ассоциировать с дьявольскими. Не искусные, не пьяные, а трепещущие, как крылышки насекомых, с покалыванием, легкой щекоткой и приятным теплом. Парни что-то кричат нам вслед, когда мы пытаемся не оступиться, выходя из комнаты, медленно перемещаясь по длинному коридору. Я не помню, как мы добираемся до дома, и последним моментом с того дня для меня стал вид нависшего надо мной обнаженного Ханя. Кончики волос свисают вниз вместе с небольшими щечками, делая его больше похожим на трехлетнего ребенка. И я смеюсь про себя, потому что рядом с ним я старуха, которая просто давно не испытывала наслаждение. Нет, рядом с этим мальчишкой ничего не бывает просто. Тень вырисовывает на худом теле ямки ключиц и округленность косточек плеч, по которым я незамедлительно провожу подушечками пальцев. Приподнимаюсь на локтях и, языком коснувшись его острого подбородка, ощущаю на кончике солоноватый привкус. Мне нравится именно это — первобытное, не как в романах или кино, а настоящее, неизменное миллионы лет — почти животное притяжение. Лухан дарит мне всепоглощающую нежность, позволяя утопать в неопытных, но трепетных ласках. К сожалению, я не умею, как он, и мне приходится учиться этому заново — целовать касанием, будто икону, с благоговением вдыхать аромат кожи и не спешить, когда ужасно хочется насытиться, а не пробовать-пробовать-пробовать друг друга до изнеможения. Оказывается, демоны тоже умеют пьянеть. Но даже когда я в сладкой истоме изгибаюсь под ним, меня разрывают сомнения, и я не знаю, что же все-таки испытываю. Меня трясет, как от секундного помешательства из-за их неоспоримого сходства и одновременно успокаивает от долгожданной взаимности. И я тут же все отрицаю, потому что факт — Сехун мертв — отрезвляет. Больше я не смогу полюбить. Да и как можно любить человека?