День, когда встало солнце

Через маленькое окошко под потолком виднелось серое небо. Из окошка немилосердно дуло, или просто Эллису было холодно – он не понимал. Они перешли в другое убежище, по просьбе Эллиса. Хотя скорее это была не просьба, а отчаянная мольба. Потому что постельное белье на кровати пахло Ником, им же пахла и чашка из-под кофе, и лоскуты рубашки, пропитанные кровью — те самые лоскуты, которыми он перевязывал бинты на Эллисе, той ночью, которую провел у его кровати. Все напоминало, все заставляло Эллиса бессильно дрожать и опускать глаза, чтобы не видеть осуждения в глазах союзников. Их осталось трое, трое бредущих по пустым городам на верную смерть, израненных, но живых. И нехватка картежника ощущалась как никогда. В убежище больше не было тонкого запаха «Мальборо», не было ехидных шуточек и рассказов о том, как «в Лас-Вегасе меня выгнали почти из всех казино»… Теперь только Рошель изредка что-то рассказывала, пока протирала винтовки от грязи и крови, чистила оружие или готовила что-нибудь. Тренер молчал, читая Библию, истрепанную настолько, что казалось, прикоснись – и посыплется пыль со страниц. А Эллис выходил на улицу и сидел там, сидел до поздней ночи, часов до 4 утра, пока в голове не становилось пусто и тихо, и голоса, наперебой кричащие, что он потерял, возможно, уже единственного своего друга, не успокаивались и не стихали. Тогда он шел спать, но сон его был тревожным и чутким. Эллис не мог признать, что он боится. По истечении третьего дня, когда раны Эллиса уже совсем затянулись, оставив белесые полосы на смуглой от загара и грязи коже, Тренер указал на новое убежище на карте. Там, по сведениям из радио-разговоров, была пища и вода, там можно было продержаться неделю. Так долго, конечно, они сидеть там не собирались, но это было куда более лучшим вариантом, нежели идти до бункера в лесу, в котором не было ничего. Путь оказался невероятно мерзким. Из-за того, что половину дороги разбила военная техника, эвакуировавшая людей из городка, а другую половину добили Танки, которых за полчаса они увидели довольно много, пройти по прямой не выходило. Нужно было делать крюк через лесопарковую зону, по руинам старого квартала и по хрупкому, тоненькому мостику через огромный пруд обходить торчащие из земли куски арматуры, асфальта и кирпичей от обрушившихся домов. Эллис повесил на плечо автомат и сунул руки в карманы, медленно идя по пустой дорожке. Впереди, в метрах сорока от него, шли Рошель с Тренером, осматривая местность, а сам он на слух не жаловался, так что в случае чего был готов. В голове витали разные мысли, так или иначе связанные с Ником. Эллис глупо улыбнулся, поправив кепку, и шепнул сам себе: — Он крутой… С ним все в порядке, он не смог бы умереть, нет, не смог бы… Он же точно жив, и вообще, он доберется до Орлеана, а там я его найду и попрошу прощения за такую упертость… А потом мы пойдем, купим по бутылке пива, как хотели раньше, и… В горле стало больно и горько, и Эллис мотнул головой, жмурясь. В голове звякнул непрошеный колокольчик: «А кто сказал, что он тебя простит, а?» Вдруг спереди послышался крик Рошель, и Эллис, отвлекшись от своих печальных мыслей, рванулся к ней, выхватывая топор и на бегу перерубая язык высунувшегося из-за камня Курильщика. На обиженный вой того сбежалась толпа, из-за которой в воздухе вновь запахло гнилью и порохом от выстрелов. Эллис, на которого насела толпа из пяти зараженных, отмахнулся от них топором, и, забывшись, выкрикнул: — Ник, прикрой меня!.. Сердце болезненно кольнуло, и Эллис, замерев на мгновение, прикусил нижнюю губу и тут же взвыл от того, что когти одного из Зараженных впились в его плечо. Взмахнув топором, он, преодолевая сильную боль, снес голову мертвяку и поспешил разделаться с остальными тем же способом, после чего дошел до запыхавшихся союзников. У Рошель был выдран клок волос и под ухом набухала кровью царапина, Тренер шипел и перевязывал бинтом из аптечки кровоточащую руку. — Давай помогу… — тихо выдохнул Эллис, подходя ближе и забирая бинт из рук Тренера. Несмотря на кровоточащие раны на плече, он быстро перемотал его плечо и похлопал мужчину по спине: — Вот, и ничего страшного… Пойдемте дальше, у нас ведь убежище очень близко… Тренер кивнул, вскидывая на плечо автомат и тяжелой поступью идя к перекрестку. Рошель помедлив, двинулась следом, но Эллис замер, прислушиваясь к чему-то за собой. Скрип двери, и тихий, низкий рык заставили его резко обернуться. На пороге дома сидел Охотник, который, однако, не спешил набрасываться. Эллис попятился, не сводя взгляда с алых глаз под капюшоном, лихорадочно соображая, сможет ли увернуться от атаки Охотника в случае чего. Но мозг среагировал быстрее тела, и когда глаза уловили едва заметное движение тела Зараженного, Эллис просто не успел отшатнуться. Лишь нырнул вниз, и Охотник, пролетая над ним, снес с его головы кепку. В ту же секунду откуда-то слева вылетела белая фигура, закрывая собой опешившего Эллиса, и послышался звук стрельбы. Охотник рванул за дом, но не успел, и отлетел назад, отталкиваемый отдачей пуль. Прокатившись по пыльному асфальту, он затих и более не дернулся. Эллис поднял глаза. Над ним, с абсолютно каменным лицом, возвышался Ник. Зеленые, как изумруды, глаза смотрели на Эллиса холодно, с некоторым презрением. Эллис весь сжался под взглядом, ощущая, как сердце пропускает удар за ударом, как не хватает дыхания, и как отчаянно хочется сказать то самое болезненное «прости меня». Ник присел, потянулся к Эллису и взял лежащую рядом с ним кепку, отряхнул ее от грязи и водрузил на голову парня. — Спасибо… — Эллис едва смог выдавить из себя одну фразу, опуская глаза и не решаясь более поднять на Ника взгляд. Картежник помолчал немного, а затем вздохнул: — Ты как ребенок, Эллис. Вот куда тебя такого оставить, а? — Я не… не ребенок! — возмутился Эллис, но Ник лишь криво усмехнулся, поднимаясь. — Хотя да, действительно. Надо было оставить тебя на сожрание этому Охотнику. Ведь у тебя нет друзей, не так ли? Эллис ощутил, как словами Ник словно ударил его по самой больной точке. Картежник же перехватил винтовку и начал перезаряжаться, постепенно двигаясь в сторону убежища. Эллис скрипнул зубами и, сжав кулак, ударил им по асфальту, сдирая с костяшек кожу. Боль немного привела в чувство, но лишь на мгновение. В следующую секунду парень вскочил и рванулся следом, схватил Ника за шиворот и вынудил развернуться к себе. Ник взглянул на него и все язвительные слова как тогда, в убежище, ночью, застряли в его горле. Весь в синяках, с разбитой бровью, — когда только успел, мелкий засранец! — с искусанными припухшими губами, и яростно горящими, синими, как вечернее небо, глазами. Что произошло дальше, Ник понял только потом, когда остался на улице один, с горячими, обожженными поцелуем губами. Эллис целовал его быстро, неумело, но желанно. Быстро, чтобы не схлопотать по морде прикладом. И так же быстро ретировался, так ничего и не объяснив. Однако Ник был готов отдать руку на отсечение — он слышал, слышал, перед тем как его губы ощутили на себе горячее дыхание парня. Это отчаянное, хриплое, полное мольбы «прости». (Прошу с ошибками в личку, все уже наверняка знают, что я пишу ночью, вместо того, чтобы спать.)