"Боги среди нас"

Великий всё живёт везде И знает обо всём. ©

- Ну, как я понимаю, у нас проблемы. «У нас» - это означало на папином языке «гаденыш тупорылый, опять где-то проебался, да? Ну что ж тебе на месте не сидится, идиота кусок? Я в твои годы…» - и далее по тексту. Иногда мне кажется, что все родители на свете одинаковы – различаются лишь методы капанья на мозги. А так – у всех одно и то же: «я был лучше, я был заботливее и организованнее, я, конечно, люблю тебя, мудака этакого, но почему ты до сих пор такой ребёнок, я недоволен тобой». Даже если сам родитель – алкаш редкостный, идиот и провафливший все возможности устроить своё личное счастье. Хотя к моему бате это, конечно, не относится. - Ну, так… А что я могу ещё ответить? Несмотря на то, что проблемы, в общем-то, не мои, я всё равно чувствую себя жалко и виновато. Всякий раз, когда я еду, звоню или хоть как-нибудь пытаюсь связаться с отцом, моей девушке приходится пять минут сидеть со мной, успокаивая, держа за руки и говоря, что всё будет хорошо и мне не надо так сильно бояться. Чёрт, а я ведь действительно какой-то жалкий инфантильный мудак получаюсь. Нехорошо. - То есть, я так понимаю, ремонт квартиры нужен только мне. Когда мой папа был помоложе, он легко начинал психовать: в этот момент его ноздри раздувались, сам он начинал ритмично стучать ручкой по столешнице (так, так, так, так – как же это капало на мозги-то), а потом мог запустить ею в того, с кем сейчас он разговаривает, и начать орать. Я до сих пор удивляюсь, как меня эти спонтанные выходы гнева не доводили до энуреза, но как-то обходилось. Теперь он просто молчит, но звучит это ничуть не лучше: ей-богу, пусть лучше бы орал. Так оно как-то спокойнее, что ли. - Да нет, почему… - Да что ты? А мне кажется, что да. Ремонт шёл ещё с той недели. Я особо не влиял на принятие этого решения, лишь слышал, как мама скандалит с папой по телефону. Они так громко друг на друга кричали, что я по ошибке думал, будто папа зашёл к нам в гости, и на всякий случай начал носиться по кухне, имитируя бурную деятельность. Я ещё с первого класса запомнил, что папу работа как таковая интересовала мало, хотя, конечно, он говорил об обратном – достаточно лишь судорожно и при этом лениво мыть посуду, звякать чашками и много ходить. При этом, конечно, не мешаясь под ногами. Но, слава богу, его дома не было. Зато на следующий день в квартиру завалились какие-то плохо говорящие тётки, которые тут же начали драть обои в коридоре, а мои выходные пошли в жопу, поскольку мама так перенервничала, что свалила к сестре, а в квартире должен был оставаться хоть кто-то, кто бы контролировал работу. Многого от меня, правда, не требовалось, просто находиться рядом, но всё равно я чувствовал себя ужасно херово. Свалить бы поскорее. Только ведь знаю, что не съеду. - Ну, я потому не к маме пошёл… - Хватит, - грубо одёрнул он меня. – Сколько? - Две. Вообще нужно было пять, но я не смел просить у отца большего. Ещё две я думал заработать, продав старенький геймбой – он сейчас много стоит на авито, ретро как-никак. Одну тысячу стрельну у бабушки – она никогда не откажет, но просить больше я не могу из принципа: в конце концов, у неё пенсия, а это существенная статья в расходах… Отец, не мигая, смотрел на меня, и я, как в детстве, думал, что вот-вот обделаюсь. У него был очень странный взгляд: лет семь назад он переболел какой-то стремной штукой, типа простуды, и у него верхнее веко раздулось настолько, что полностью прикрывало глаз (и без того слабовидящий – пострадал в армии, то ли от кислоты, то ли от осколка; не то чтобы совсем ослеп, но всегда очень плохо видел). Поэтому один глаз у него такой крупный, большой, голубой, а второй почти полностью спрятан за складками кожи – и это создавало стремное ощущение. Ещё до развода мама пыталась заставить его лечь в Гельмгольца, но отец отказывался – некогда, говорил, мне работать надо. Ну и работает до сих пор. Наконец он склонился к письменному столу, открыл один из ящиков и засунул туда руку. Затем он достал конверт и протянул его мне. - Вот, - сказал он. – Здесь четыре, чтобы потом ко мне не бегал и не ходил. И найди уже себе работу. - Ладно, - сказал я, принимая конверт и желая сдохнуть на месте. – Спасибо. Из кабинета я вышел осторожно, чувствуя себя дрессировщиком, на которого сейчас вот-вот нападёт лев, осторожно прикрыл дверь, а затем с силой уткнулся лбом в стену и простоял так несколько минут, субъективно тянущихся как часы. Слава богу, всё закончилось. Слава богу, я больше не приду к нему. Не сейчас. Не так скоро, как я думал. Не придётся теперь идти к бабушке, достаточно продать геймбой, и у меня останется даже немного наличных. Нужная сумма будет собрана, и я наконец смогу оплатить отдельную комнату и жить с моей девушкой. Хозяева адекватные люди, и сказали, что не будут с нас брать, пока я не найду хоть какую-нибудь подработку; будет сложно, никто не берёт на работу пацана пятнадцати лет без всякого опыта, но что-нибудь придумаю. Я уйду из этого дома тихо, чувствуя себя полнейшим дерьмом и ничтожеством, неблагодарной мразью, не способной ни на какие взрослые и ответственные поступки. Но, если мне ещё пару лет придётся каждую неделю видеться с отцом, пить успокоительные перед его приходом, затем потом скручиваться от ужаса в ванной… ей-богу, я до конца школы просто не доживу. Самое сложное - пойти сейчас домой, делать вид, что всё нормально, и потом вечером умолять потенциальных работодателей не смотреть на мой возраст и взять меня на работу хотя бы на пол-ставки. Прости, пап, я в самом деле чувствую, что я жалок.