"Боги среди нас"

Ночь. Kапает с крыш. Eсли не спишь — позови меня. Я здесь. Возле тебя Незримо парю, Октябрю дарю Свою холодную тень… ©

Я давно не курю на балконе: выхожу на лестничную клетку, покорно дымлю в окно, вяло переругиваюсь со скандальной соседкой, уверенной, что я со своей парой сигарет в день обязательно устрою у них пожар, и иду домой, пропахший беспокойством и табаком. Дома стерильно чисто, но я рад, что при этом моя квартира не выглядит казенно — ненавижу унылую официальщину и погоню за идеальным порядком. У моей жены так получается само собой, она не то что эти бабы, которые заставляют своих мужиков едва ли не в химзащите по дому ходить, чтоб, ни дай бог, на какую-нибудь хуйнюшечку не надышать… Моя жена. Вот она сидит, на балконе. Смотрит в небо — ужасно любит это делать. Она просила меня балкон ей освободить: раньше я курил вместе с ней, но теперь у нас появился Джонни, и дышать сигаретным перегаром на него пока ещё рановато. Я сам решил уйти, она меня не прогоняла, но была всё равно благодарна. Детка. Моя сладкая, классная детка. Боже, как я люблю её. Я касаюсь её плеча, белого, как молоко; она не вздрагивает — должно быть, услышала, что я пришёл. Ну ещё бы, я хлопаю дверьми так, как будто живу один, мне это мама всегда говорила, а мне как-то было насрать, но сейчас, когда моя любимая в таком состоянии, я начал ловить себя на осторожности. Взрослею, что ли? Да не, быть не может. Хотя, конечно, давно пора. — Ты замерзла? — Нет. — Она никогда не мерзнет ночью, а я не могу уложить эту у себя в голове. В остальное время она нормальная – ну, в смысле, любит лето, терпеть не может зиму, мечтает вместе со мной съехать из Северной Калифорнии куда-нибудь, где потеплее, и нет сраной стены от Белых Ходоков… Ну, про Ходоков я шучу, конечно, но я просто правда не понимаю, как она не мерзнет ночами, особенно когда в одной кофте и трусах идёт смотреть на луну. А она это очень любит, дико тащится, как от секса и вкусного кофе. Говорит «Ну, если солнце загар мне не оставляет, то хоть луна, может быть». Тупая шутка, кстати. Ненавижу её и всегда требую, чтобы любимая, блять, прекратила нести этот бред, а всё без толку. Дружище говорит, что она не со зла, а от отчаяния. Я немного понимаю, о чем он, но всё равно целиком не догоняю. Зачем шутить об этом? .. Я не психотерапевт и я не понимаю такие вещи: ведь лучше же не делать себе больно, ведь лучше же не ранить себя попусту? .. Хотя откуда мне знать-то. Не меня же мои родители зовут «дефективной бабой». — Холодает, — сказал я сердито. — Пойдем в дом. — Окно откроешь? — спросила она. — Хочу смотреть на луну. — Форточку. Милая, блин, тебя надует, и Джонни… — Я поняла, — перебила она меня. — Хорошо, идём. Я шумно встал, крепко взял любимую за локоть и грубо повел за собой. Меня взбесил этот разговор, упрямство моей жены, её несерьезное отношение к своему здоровью (и здоровью нашего ребёнка), но более всего — её невысказанная обида за то, что я, блин, смею о ней заботиться. Ну хоть наори на меня, что ли, ударь, если тебя это успокоит, но так-то зачем себя вести? .. «Бракованная баба». «А сын у тебя будет не лучше, вот увидишь». Я вовремя увел любимую с балкона: почти сразу начался дождь, и небольшая тучка закрыла единственное светлое пятно на небе. Она тихо вздохнула, сказала «насиделись и хватит», и пошла на кухню — готовить ужин. В такие ночи она всегда жарила мясо с кровью, а если его не было (как сейчас), тогда макароны с томатной пастой. Почему-то по ночам её тянет на красное, даже не знаю, с чем это связано. Хотя это хорошо. По крайней мере, ей можно пить красное вино. Она позвала меня на кухне, я медленно и словно нехотя ответил «Хорошо, сейчас иду», а сам едва ли шевельнулся, не желая вставать с кресла. Я чувствовал себя растерянным. Я чувствовал, что я не понимаю свою жену, что я… боюсь её? Нет-нет. Конечно, я её люблю. Конечно, она лучшая, классная, и мне плевать, что там о ней говорят родители или кто ещё. Когда мой двоюродный брат пытался пошутить, что моя любимая — это постиранный в стиральной машинке ниггер, я сломал ему два ребра и даже не дал его матери денег на лечение. Просто потому что нехуй раскрывать свой паршивый рот, особенно в сторону женщины (это мой главный принцип, и я следовал ему всегда, и буду следовать, пока не сдохну). Но я не могу врать, что меня не напрягают её каждодневные наблюдения за луной. Это… странно, блин. — Милый? — Иду, щас. Наверное, я когда-нибудь просто к этому привыкну — и к странным убогим шуткам о себе и своей коже, и к ночным посиделкам на балконе, и к ужину с красным вином… Это ведь мелочи, с ними нет никаких проблем — ну не ширяется же она, в самом деле. Пусть лучше будет луна — или за чем там она ещё смотрит на небо; кофту, правда, все равно заставлю надевать, хотя бы ради Джонни и нормальных родов, а с остальным — пускай. Мне ведь не должно быть до этого никакого дела. Я прихожу на кухню, прислоняюсь к косяку и смотрю за тем, как моя жена раскладывает по тарелкам приготовленный ужин. Невыносимо сильный запах — базилик, розмарин, ещё какие-то травки-муравки, в которых я ничего не смыслю. И задумчивое лицо самой белой на свете негритянки, «бракованной бабы», дефективной женщины, каждый вечер пялящейся на луну. Моей беременной жены.