Морская вода

«Этот город застрял во вранье, как Челюскин во льдах, погрузившийся в ад и частично восставший из ада…»*. Холод ветра кусает руки, щиплет раскрасневшиеся щёки и теребит посеревший проводок наушников. Осень удивительно красивая – багряно-золотая под прозрачно-голубым небом. И солнечная. Прячась в тёмных тенях елей, я бреду к остановке. Шаги хрустят листьями по растрескавшемуся асфальту. Совершенно по-осеннему. Между мной и оставшимся миром – стена. Тонкая, резная - из музыки и слов. Хрупкая. И разбить её легко. Они её и разбивают – глухими, далёкими ударами, не спрашивая моего разрешения. Я вижу, как многие прохожие машинально пригибают головы и так же быстро выпрямляются – они знают, что это далеко. Я всё время забываю, что рядом война. И что «Грады»** стреляют, не предупреждая. Наушники стоит вытащить, иначе могу не услышать нового залпа. Под пальцами сворачивается проводок, потом скрывается в кармане пальто, и телефон тонет в глубинах школьной сумки. По бульвару десять шагов, поворот – и тривиальная «ул. Ленина» с пятачком асфальта в качестве автобусной остановки. Стёртая разметка и вся улица в каких-то странных беловатых бороздках. Ах, да. Здесь ведь вчера вечером проезжали танки – одноклассники рассказывали. Я всё время забываю, что живу среди войны. Потрескавшиеся коричневые сидения, грязно-жёлтый поролон и бледные жёлтые лучи сквозь замусоленное стекло автобуса. Год назад было пасмурнее. Год назад… Кажется, людей было намного больше. И улыбались они намного чаще. Это мне уже не кажется – я в этом уверена. - Мамочка, а папа скоро вернётся? У маленькой красавицы напротив осенние карие глаза и совершенно по-взрослому сшитое пальтишко. А взгляд – доверчивый и по-настоящему серьёзный. - Когда война закончится. А у её мамы голос сухой, и слова покрыты трещинами сомнений. Но женщина всё же улыбается – пытается улыбнуться – и ласково сжимает руку дочери. - А когда война закончится? Многое я бы отдала, чтобы знать ответ. - Не знаю, доченька. - Бабушка говорила, что бог исполняет наши самые заветные желания. Это правда? Нет, милая девочка, тебя обманули. Иначе не было бы стольких несчастий. - Правда. - Тогда я попрошу у бога, чтобы он прекратил войну. Попроси, девочка. Может, я ошибаюсь. Я буду счастлива ошибаться. Только не говори об этом с мамой – она тебя любит, не заставляй её плакать как сейчас. Не надо, чтобы люди плакали вот так – во внезапной тишине автобуса от слов маленького ребёнка о войне. Я всё время о ней забываю. Чай. Надо обязательно выпить горячего чаю, чтобы согреться. Переступая через стаканчики с недопитым кофе и непотушенные окурки, я выбираюсь из муравейника автостанции и спускаюсь по выщербленным ступеням к мелкому супермаркету. На дверях стандартная рукописная табличка: «Магазин закрыт до окончания боевых действий». Она висит здесь уже не одну неделю, а я всё равно настойчиво продолжаю каждый день подходить и смотреть – вдруг магазин откроется, и по улице разольётся аромат моих любимых маковых булочек. Я протискиваюсь сквозь толпу возле банка. Те люди куда более наивны, чем я, но лишь с той разницей, что я жду булочек и свежих яблок, а они своих кровных. Люди, ожидающие своих денег, – самые наивные и упорные в достижении своей цели. Стоп. Почему они здесь толпятся?.. Ах, да. Выплаты прекратили из-за «нестабильной ситуации в регионе». Я всё время забываю о войне. Неспешные шаги вдоль уставших улиц и незаметный поворот в классически-серые дворы. Присыпанные землёй и листьями воронки в асфальте. Хрустящие под ногами осколки подъездных стёкол. Огрызки окон искрятся золотыми бликами осенних лучей. Заставляют закрыть глаза. Красиво. Стекла заклеены крест-накрест бумажным скотчем. Наверное, тени от этих полос на полах очень странные. Перечеркивают свет. Будущее. Перспективы. Надежду. Когда закончится… Если закончится война, люди снимут эти бумажные кресты, но липкие следы на стёклах не отмоются – как напоминание о войне. О войне, о которой я всё время забываю. Стоя перед тяжёлой дверью подъезда, я ловлю себя на мысли, что читаю правила поведения при артобстреле и оборачиваюсь, чтобы прикинуть путь до убежища. Губы дёргаются в нервной усмешке. Из кармана выуживаются ключи, пищит домофон, скрипит железная дверь и со стуком захлопывается за моей спиной. Сквозь треснутые окна на квадратную плитку смотрит осень. Настоящая. Светлая. Длинный ключ с бороздкой – в замок, четыре быстрых поворота – похоже на автоматную очередь. Наверное, это уже не лечится. Клокочет вода в чайнике, я прячу руки в карманы домашнего махрового халата. Шторы плотно закрыты – «помни, тёмный силуэт на фоне светлого окна – это отличная мишень для снайпера». Говорят, это может спасти жизнь. В последнее время все слишком много говорят. Без необходимости. За окнами громкий стук колёс. Поднимается пастельного цвета римская штора, и за стеклом по выщербленной дороге ползёт грязно-зелёный «Град». Я всё время забываю о войне. Чёрный чай с привкусом бергамота и мёда. Глухие далёкие залпы. Нет, я не забываю о войне. Ни на минуту. Я всего лишь пытаюсь себя в этом убедить.