Морская вода

Per A.

В детстве я любила гулять в пшеничных морях, вдыхать солнечный запах кукурузных полей и собирать мелкие полевые цветы, пахнущие свободой. Война не щадит ничего. Вместо необъятных ковров полей - чёрная выжженная земля. От свеже-зелёных посадок остались только обугленные деревья. - Дальше не поеду, - проводя по потному лбу платком, говорит таксист. - До блок-поста метров триста. - Ничего, пешком дойду. Спасибо. Расплачиваюсь по счётчику и выхожу из машины. Там, за наглухо закрытыми окнами, ароматы не слышны. Зато здесь запах войны слишком отчётливо ощущается, заставляя невольно зажать нос. Вчера дочь меня спросила: "Чем пахнет война?" Я не ответила - не знала. Теперь могу сказать: война пахнет пожаром и выжженной землёй. На уцелевших участках асфальта остались бороздки от танковых траков. Под ногами попадаются гильзы и осколки снарядов. Да, таксист не соврал - до блок-поста идти совсем недалеко. Только раньше на его месте стояла детская поликлиника. От здания осталась только задняя стена с зияющими проёмами окон. Вместо детского смеха - еле слышная солдатская ругань. На фоне мультяшных героев стоят танки. Посеревшие и постаревшие зайцы с облупившимися лапами и выцветшие котята не по-детски осуждающе смотрят на людей в форме. Я подхожу к бетонным блокам, над которыми развевается потрёпанный, выцветший флаг. Солдаты не заметили появиться. - Документы, - сухо сказал один из них. Молча протягиваю паспорт, а сама рассматриваю солдата. Серое лицо, бесцветный взгляд. За многодневной щетиной проглядываются симпатичные черты молодого мужчины. Мальчик, тебе бы девушку на руках носить, а не с автоматом стоять!.. - Зачем в город? - и голос уставший, блёклый. - Я здесь выросла... Хочу забрать кое-какие вещи... Вру. У меня уже давно нет никаких вещей в этом городе - только воспоминания. За ними я и иду. - Проходите, но будьте осторожны. В городе небезопасно. Мне хотелось сказать ему что-нибудь резкое, но наличие автомата в руках у собеседника способно остудить любые эмоции. Я сворачиваю в ближайший переулок. Хочется сделать крюк через больничный городок. Под ногами хрустит стекло. Оконные проёмы пустыми глазницами смотрят на меня - живую в этом молчаливом царстве мёртвых. Какой-то снаряд унёс в прошлое половину приёмного отделения, а вместе с ним и мои воспоминания о приятной пожилой медсестре, спасавшей меня от клеща тёплым октябрьским днём. От главного корпуса остался лишь фасад с обугленным дверным проёмом. В памяти выплывают морозные зимние картинки дня, когда мы с бабушкой проведывали моего дядю, лежавшего здесь с переломом. Он просил купить ему сканворд в киоске неподалёку, а потом мы ели бабушкины пирожки с капустой и... Вынырнуть из воспоминаний меня заставляет далёкий глухой залп. Я вздрагиваю, хотя точно знаю, что стреляют далеко - за месяцы жизни в войне я научилась различать близкие и дальние залпы. И больше всего я не хочу вновь воспользоваться этими знаниями. Переступая через раздавленные таблетки, использованные шприцы и куски штукатурки, я выхожу на площадь Кирова. Бело-голубой дом культуры с высокими колоннами, широким входом наполовину разрушен. Меня захлёстывает ледяная волна ужаса. Это ведь то самое "дэка", где был концерт, на котором я, пятилетняя, читала стишки со сцены... Моё детство. Первые сознательные воспоминания. Я обхожу островок частного сектора среди серых пятиэтажек. Те маленькие аккуратные дома сравняли с землёй в первый день наступления. Спотыкаясь об осколки, переступая через неразорвавшиеся снаряды, обходя глубокие воронки, я, наконец, выхожу к рынку. Там, где раньше была автостанция, сейчас только обугленное здание и скелеты сгоревших автобусов. Обрывки плакатов скрипят на ветру. Огромная растяжка над дорогой со словами "Мы не хотим войны" превратилась в обгоревшее полотнище с большими чёрными буквами "хотим войны". Начало фразы погребено под завалами, бывшими когда-то табачным магазином. Ржавые ворота со скрипом пропускают меня в торговые ряды. Устоял только кирпичный "Детский мир". Но вместо цветных витражей - пустые чёрные проёмы. Я закрываю глаза и, сжимая кулаки, вспоминаю... Тёплое солнечное воскресенье, душные толпы людей на рынке и прохладные отделы "Детского мира". Тёмно-зелёное бархатное платье с блестящими жемчужинками, большая говорящая кукла и улыбчивая продавщица Валерия Ивановна... Мой седьмой день рождения. Послезавтра будет двадцать седьмой. Только не будет платьев и кукол. Есть полопавшиеся пластмассовые жемчужинки, безглазые головы кукол с опалёнными волосами. Вместо запаха сирени - горький привкус серого дыма. Рядом с игрушечным автоматом валяется настоящий. Война забрала детство. Медленно и цинично расстреляла его. Я не хочу идти вглубь рынка. Будет лучше, если в моей памяти это место останется пахнущим солнцем и сладким мороженым. За рынком начинается жилой массив. Большая часть домов будто порезана тупым ножом с кривыми зубьями. У войны много оружия. Идя по улицам, я слышу свои шаги. Тишина. Угнетающая, свинцовая, мрачная. Тишина там, где раньше звучал детский смех, где сигналили машины, где зудели бабушки на лавочках. Молчаливые дома провожают меня эхом моих шагов. На площади перед горисполкомом - воронка. Сверкающая чернотой пропасть. Под опущенными веками цветные картинки: первое свидание, первые цветы, сорванные с городской клумбы, первый робкий поцелуй и карие глаза моей первой любви. Тогда шёл тёплый летний дождь, и по моим щекам катились прозрачные вкусные капли. Так же, как сейчас по щекам струятся солёные слёзы. И я так же, как и тогда, ловлю их губами. Через две улицы - детский сад и школа. От садика остался только почерневший остов здания. Под ногами звенит битое стекло и жалобно попискивают игрушки... Вражеская бомба унесла с собой стены моей школы и воспоминания о выпускном. Память о чьём-то тёплом пиджаке, бутылке кислого шампанского и "медляках" с той самой первой любовью. Флаг, что раньше развевался над школой, теперь валяется на земле - простреленный пулями и испачканный кровью. Флаг моей страны. Я смахиваю непрошеные слёзы и плетусь дальше. Продвигаюсь к дому, где когда-то жила и боюсь. Боюсь увидеть груду камней и обломков. Спотыкаясь об остатки мебели и оконных рам, я медленно бреду к дому, нарочно выбирая самую длинную дорогу. Взглядом выхватываю гитару среди груды мусора. Подхожу ближе, достаю, рассматриваю... Пальцы сами скользят по струнам, и по мёртвому городу разносятся ноты какого-то романса. Жаль, что я не помню ни его названия, ни его слов. Зато раньше этот романс помнил и знал весь наш двор. Внешне наш дом не очень пострадал - нет стёкол и стены испещрены осколками снарядов. В оконных проёмах развеваются тонкие белые гардины. Я не хочу подниматься в нашу квартиру. Пусть в моих воспоминаниях она останется светлой, с большими окнами и с ароматом черёмухи, что растёт во дворе... Большое шёлковое покрывало, румынская стенка и советские ковры на стенах - остатки былой роскоши. Ностальгия моего детства. А качелька во дворе осталась... Маленькая, с облупившейся краской, она виновница первых шрамов на моих коленях. Я сажусь на узкую перекладину, начинаю медленно раскачиваться. Качели скрипят так же, как и в моём детстве. Только сейчас они скрипят жалобно, будто оплакивают город. Смотрю на проёмы окон нашей квартиры - там мерно покачиваются светло-зелёные занавески. Я закрываю глаза и в тёплом море моих воспоминаний всё, как раньше: ласковые августовские вечера, весёлые дети и зудящая болтовня соседей... Вытерев слёзы, я возвращаюсь назад - солнце медленно краснеет и скоро утонет за шахтными копрами. По городу бродит призрак мирной жизни. И этот призрак - я. В первых пепельных сумерках замечаю, как много под ногами сухих веток и пустых пакетов. Возле каждого подъезда валяются груды камней - люди сооружали печки, когда не было газа. Они ещё верили, что жизнь здесь будет продолжаться. Едва ли они могли быть более далеки от истины. В городе моего детства была война. Этого города больше нет.