Типичные будни

Проклятый лес не желает выпускать, держит всеми возможными способами. Кружит голову, не давая дойти до опушки, щелкает ветками, не пуская наверх, ловит корнями за ноги, мешая идти по земле. И олени, проклятые олени, которых язычница успевает за время блуждания возненавидеть всей душой. Впрочем, этот лес не всемогущ. Чужая ярость преодолевает его заслон, и лес пугливо расступается, поджимает корни и ветки, давая выйти. Хидан бежит так, будто от этого зависит её жизнь. И все равно - безнадежно опаздывает. Успевает только увидеть, как бьется в воздухе идиот-напарник, как пробивают его насквозь тонкие иглы из чакры ветра, и закусывает губу, пытаясь не взвыть. Сколько сердец у него осталось, сколько?! Сколько он еще протянет? А коноховцы все-таки редкостные долбоебы. Ей-то только на руку их беспечность - пока они все собрались вокруг своего "героя", Хидан, соскальзывая и обдирая ногти в попытке вцепиться в землю и хоть немного затормозить не спуск уже - падение, успевает добраться до тела Какудзу. Падает на колени рядом с ним, тяжело переворачивает и первым делом припадает к груди, слушая. Сердце бьется, одно из пяти. Всего одно... - Только посмей подохнуть, ублюдок, - шипит она, подлезая под руку парализованного мужчины и с трудом поднимая его. Самое тяжелое тут - подняться на ноги и сделать первый шаг. Дальше будет уже проще. Да, она шиноби, она сильнее множества мужчин, но Какудзу куда больше просто размерами, и она при желании может полностью скрыться под ним, хоть и придется свернуться в клубок. То, что больше тебя размером, всегда тяжело тащить. На её счастье, замечают исчезновение тела противника коноховцы не сразу, и она успевает уйти достаточно далеко. На её счастье, Хидан помнит, где расположена небольшая пещерка, заметить которую проблематично, даже если точно знаешь, где она находится. На её счастье, их не успевают догнать. - Зачем ты меня унесла? - впервые подает голос Какудзу. Язычница как раз заканчивает маскировать вход и возвращается к нему. - А что, надо было бросить? Пошел ты, мудак. Я не собираюсь страдать в одиночку, - она садится рядом, подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. - Все совсем плохо? Сколько еще ты протянешь? - Этот мальчишка почти полностью разрушил мою систему циркуляции чакры, - он отвечает спустя несколько минут, когда девушке уже кажется, что не ответит вовсе. - Час, в лучшем случае полтора. Если найду еще хотя бы одно сердце - сутки. - Я отдала бы тебе свое, - задумчиво тянет Хидан. - Но мне тоже придется восстанавливаться почти сутки. Сердце простого человека подойдет? Как временное? - Вполне. - Тогда жди. И не подохни тут, мудак. Девушка поднимается и выходит. Возвращается она через полчаса, волоча за собой кого-то - Какудзу не смотрит, кого именно, замечает только протектор на вихрастой башке. - Мне его вырезать? - Я сам. Положи его на меня, грудь к груди. Хидан выполняет приказ. Она не видит, что там происходит, просто в один момент шиноби тихо вскрикивает и оседает мертвой массой, а Какудзу прикрывает глаза. - Сутки. Но это ничего не даст. Я не смогу восстановить свою систему циркуляции чакры. Здесь нужен хороший ирьенин. Очень хороший. Остальные сердца я добыл бы сам... но здесь нет и не предвидится ирьенинов. - Посмотрим, - фыркает язычница. Какудзу скашивает взгляд и видит, как она заводит руки назад, развязывая протектор... и не только. В его ладонь опускается и талисман с символом Джашина, который Хидан сняла впервые на его памяти. - Что?.. - Потеряешь - добью, идиот, - почти беззлобно говорит язычница, поднимаясь. - Джашин-сама простит меня. Жди здесь. Я тебе притащу ирьенина. Перекрасить волосы - дело пары минут и пары горстей черницы, едкой ягоды с черным соком, красящим все, надолго и надежно, не смоешь дождиком. Остатки плаща идут на то, чтобы не вымазать руки при перекраске, и приходится забрать у трупа одежду - чуть великовата, но это почти незаметно. Тем же соком черницы обозначить татуировки - черные круги под глазами, как у мальчишки-Казекаге, три черные полосы на каждой щеке - и внешне опознать её практически невозможно. Остается голос... и глаза. Впрочем, это решает все та же ягода, практически незаменимая - едкая, кислая, она разъедает горло и мешает говорить нормально, заставляя хрипеть, а капля сока в глазах мгновенно разъедает мелкие капилляры, заставляя. Усилием воли Хидан не дает организму заживить повреждения, поднимается, потягиваясь. Часы в голове отсчитывают время. Двадцать три часа. По дороге в Коноху она забегает в один из тайников напарника - она помнит их все до единого, кто бы что ни думал - и забирает оттуда все до последнего ре. Сумма внушительная - больше ста миллионов. Двадцать два часа. А потом она натыкается на этих... недошиноби, возвращающихся в Коноху. Какудзу их вымотал, отмечает девушка удовлетворенно. Да и она постаралась. Хидан проскакивает мимо них, не задерживаясь. У неё мало времени. Остается восемнадцать часов, когда она входит в Коноху. Направляется она прямиком к Хокаге, ни на что не отвлекаясь и проскакивая мимо охраны быстрее, чем они успевают её остановить. Пинком открывает дверь, заставляя Цунаде встрепенуться и поднять взгляд, буквально швыряет чемодан с деньгами на стол. - Я хочу нанять ирьенина. Лучшего, что у вас есть. - Я - лучшая, - спокойно говорит Хокаге, - и процедура найма проходит не так. - Мне плевать. У моего... друга... у него осталось семнадцать часов и сорок две минуты. Затем он умрет, - девушка на глазах поникает, сутулится, словно ей на плечи опустили что-то тяжелое. - Я не могу ждать. Мне нужен лучший ирьенин, которому все равно, кого лечить за деньги, и который не сдаст вылеченного никому и ни за что. Хоть нукенина, хоть крестьянина, хоть самого Учиху Мадару. Хотя я не собираюсь лечить Мадару, это фигура речи... - Ирьенины никогда не раскрывают тайны пациентов, - поджимает губы Хокаге. - Профессиональная этика. - Так ты согласна? - Лучший ирьенин Конохи берет очень дорого. - В чемодане, - язычница кивает на него, - сто тринадцать миллионов пятьсот сорок тысяч ре. Этого хватит? Хокаге с помощницей теряют дар речи. - Плюс мы с другом - шиноби, и сильные шиноби. Вы всегда сможете нанять нас в случае чего, - добавляет Хидан, неверно истолковав молчание Цунаде. - Только помогите ему. Пожалуйста... - Что с ним? - наконец стряхивает оцепенение ирьенин. - Разрушена система циркуляции чакры. Цунаде присвистывает. - Работать придется много... ладно. Твои деньги все это окупают. Идем. Покажешь дорогу. - Цунаде-сама!.. - Поклянись Волей Огня и Конохой, что ты не станешь причинять ему вред, не откажешься от лечения, узнав его имя, и не станешь преследовать нас после окончания лечения, - язычница не торопится выходить, пусть часы и отсчитывают неумолимо время. - Клянусь Волей Огня и Конохой, что я не стану причинять ему вред, не откажусь его лечить, узнав его имя, и не стану преследовать вас после окончания лечения, - кивает Цунаде. - Шизуне, остаешься на время за главную. Я вернусь через два дня. Прежде чем помощница успевает что-то сказать, женщина уже выскакивает в окно, следуя за нанимательницей. Семнадцать часов двадцать восемь минут. Добираются они долго, и к концу пути Хидан почти никакая - идет на чистом упрямстве. Цунаде, заметив это, складывает печати призыва, и на затылок коротко взвизгнувшей и шарахнувшейся Хидан падает Кацую, наполняющая тело чакрой. Язычница выравнивается и благодарно кивает. - Ты клялась Волей огня и Конохой, - напоминает она, прежде чем пропустить женщину вперед. Какудзу открывает глаза, слыша знакомый голос. И цепенеет. - Ты... - Заткнись и лежи. Притащила я тебе ирьенина. Обещала же, - Хидан растрепывает волосы, смеется невесело. - Теперь еще отмываться от черницы придется... ладно, у меня есть растворитель от её сока, прорвемся. Цунаде молча водит окутанными зеленой чакрой руками над телом нукенина, не обращая внимания на мир вокруг. - Как тебе удалось? - Я ей заплатила, - фыркает девица, огибая скульптурную композицию "Ирьенин и раненый" и устраиваясь рядом с Какудзу. - Не твоими драгоценными, не бойся. - И где ты взяла деньги? - У себя. Ты, деньгоеб, не один тайнички имеешь. - А прикидывалась, - хмыкает Какудзу. - Забери свой амулет. - Оставь себе. Тебе сейчас явно нужнее божье благословение, мерзкий язычник.