Я - Китнисс Эвердин. Мне семнадцать. Я люблю тебя.

"I'm gonna wake up, screaming your name Yes, I'm a sinner Yes, I'm a saint Whatever happens here We remain" We remain. Christina Aguilera. Открываю глаза. Вокруг кромешная тьма, слышно лишь моё тяжёлое дыхание. Пытаюсь повернуться, но тело не слушается меня. Чувствую, как по щеке скатывается горячая слеза, спускаясь прямо к моим губам, через секунду ощущаю солёный вкус. Слышу чьи-то шаги. Тяжёлые, шаркающие и медленные, будто человек в любой момент готов передумать и уйти туда, откуда пришёл. Но он не останавливается, а медленно подходит и берёт меня за руку. Не представляю, как он сразу нащупал мою руку в такой темноте. Кожа грубая, и такая горячая на ощупь, что мне сразу становится проще дышать. - Солнышко... - так хрипло, словно, это слово далось ему безумно трудно, - прошло уже около двух недель, а ты всё не приходишь в себя. Койн говорит, что мы лишь переводим лекарства, пытаясь вылечить тебя, да, хотя бы привести в себя, - он издаёт хриплый истерический смешок, - знаешь, наша девочка уже пытается нам что-то сказать, твоя сестра так любит её, ни на шаг не отходит. - чувствую, как на мою руку падают горячие слёзы, - Китнисс, давай же, я не могу потерять и тебя. Ты и Пит — всё, что у меня осталось. Пожалуйста, Солнышко! Мне становится ясно, как он нашёл мою руку так быстро. Он приходил сюда каждый день, и каждый день что-то рассказывал мне, хотя прекрасно понимал, что я его не слышу. Чувствую, как мои пальцы пытаются сжать руку Хеймитча в ответ, а по щекам градом катятся слёзы. Совершаю ещё одну попытку, и у меня получается, всего на секунду, на секунду, я сжимаю руку бывшего ментора своей. Но он чувствует это. - Она очнулась! Очнулась! - свет тут же ярким облаком охватывает комнату, я пытаюсь привыкнуть, и часто моргаю. Замечаю, как Хеймитч наклоняется ко мне и целует в щеку, крепко обнимая. Вижу, что ярко-синие глаза, которые я так хорошо запомнила — потускнели. Пытаюсь обнять друга в ответ, но ничего не выходит. Похоже, птичке обрезали крылья. *** Ещё несколько дней ко мне совсем никого не пускают. Врачи суетятся вокруг меня, вводят какие-то лекарства. Сейчас, когда мне снова вкалывают обезболивающее, я вдруг начинаю сопротивляться. За то время, что я провела здесь, по крайней мере, за всё то время, что я помню, я вполне хорошо стала двигать пальцами, да, и руками в общем,. Только вот, до сих пор не могу понять, что мешает мне заговорить... Я хватаю врача за руку и со всей силы сжимаю запястье, грозно смотря ей прямо в глаза. Молодая девушка всё понимает, и, кивая, выходит из отсека, оставляя меня одну. Вскоре, слышу, как дверь снова открывается и мне не терпится увидеть, кто же пришёл. Мама. Господи, дорогая! - мама сразу кинулась ко мне, осторожно обнимая за шею, - Я так счастлива, что ты наконец очнулась! Ты, в общем-то, хорошо восстанавливаешься... Ещё пара недель и ты встанешь на ноги, но вот разговаривать ты не сможешь ещё долгое время, - поглаживая меня по щеке, продолжала она, - после возвращения из Капитолия, ты была в ужасном состоянии! Ужаснейшие ожоги на ногах, ссадины и царапины по всему телу, да, на тебе живого места не было! Едкий дым и жаркий воздух, которые поступали тебе в лёгкие на протяжении всей ночи, когда ты была в Капитолии, страшно повлияли на твои лёгкие, нам пришлось подключать тебя к искусственной вентиляции легких. - её слезы капали прямо на моё тонкое одеяло, с каждой секундой промокающее всё больше, - Обещай, что больше никогда, слышишь меня, никогда, не будешь так пугать меня! Я крепко сжала её руку в знак согласия. Ещё долгое время она рассказывала мне, что произошло после окончания Революции, после победы, которую я вырвала чуть ли не ценной собственной жизни. Двенадцатый Дистрикт медленно восстанавливается, люди, которых спас Гейл уезжают домой, конечно, многие ещё здесь, но уже поговаривают о том, что хотят вернуться и помочь отстроить Дистрикт заново. Говорят, что туда даже съезжаются добровольцы из Капитолия. - Кажется, всё налаживается, дорогая, - говорит мама, - благодаря тебе. Я качаю головой, мол, не только я сражалась за справедливость. В бою умерли многие, сражаясь за свободу и равенство. Этого мы не забудем никогда. *** Мама была права, ровно через две недели я встала на ноги и была готова вернуться к семье и друзьям, а самое главное, я была готова вытащить Пита, потому что я верила, мы вырвемся, мы продержимся. Прежде всего, мне нужно попросить у Прим блокнот. Надеюсь, она найдёт что-нибудь в их, так называемой, школе. Как ни странно девочка быстро поняла меня, и уже через десять минут мы вместе шли к нашему отсеку, а я, к тому же, держала блокнот и ручку в руках. Наконец, попав в отсек, первым, что я увидела, бы Хеймитч с маленькой девочкой на руках. Он улыбался и гладил её по щеке большим пальцем, девочка радостно шевелила ручками, то сжимая, то разжимая кулачки. Я и не заметила, как подошла к малышке, забирая её из рук Хеймитча и откидывая блокнот в сторону. Её головку покрывали маленькие светлые кудряшки, а пахло от неё молоком. Она изучающе посмотрела на меня своими большими серыми глазами и улыбнулась, сильнее прижимаясь ко мне. И вдруг я вспомнила, что у неё даже имени нет. Этот маленький человечек живёт уже почти два месяца, а имени у неё до сих пор нет. Поворачиваюсь к Прим и киваю на блокнот. Сестра понимает и быстро подаёт его мне. Я с улыбкой передаю малышку Прим, а та радостно улыбается, забирая ребёнка из моих рук. Открываю блокнот и пишу: «Хеймитч, пожалуйста, зарегистрируй её как Аврору Мелларк в больничном отсеке, хорошо?» Передаю его Хеймитчу, смотря на него жалостливым взглядом. Он кивает и выходит из отсека, приписывая что-то в блокнот. Я подхожу к Прим и поглаживаю её по плечу, она оборачивается, а я указываю на больничный халат, висящий на вешалке. О, из меня действительно хотят сделать врача, представляешь? - смущённо улыбается девочка. Я показываю ей большой палец, мол, «это же отлично»! Она укладывают Аврору в кроватку, а затем подходит и крепко обнимает меня. Я глажу её по голове и обнимаю в ответ. Мне хочется сказать: «Знаешь, я не хотела участвовать в Голодных Играх, я хотела лишь спасти тебя и сохранить жизнь Питу.». Но, она и так знает. Знает, как я её люблю, знает, как она мне нужна. Наверное, мы простояли ещё очень долгое время, потому что, мы и не заметили, как вернулся Хеймитч. Китнисс, может, ты хочешь сходить к Питу? Я энергично киваю в ответ. Пойдём, я провожу тебя, - подхватывая меня за руку, сказал бывший ментор. Я схватилась за его руку, как за спасательный круг, когда ты не умеешь плавать. Я помнила путь от нашего отсека до больничного — наизусть. Открыв передо мной дверь, он пропустил меня вперёд, а сам и вовсе не стал заходить. Из моего горла вырвалось что-то сдавленное и отдаленно напоминающее: «Пит!». От моего прежнего мальчика мало, что осталось. Он ужасно похудел, кожа была такой бледной, что он почти сливался с белоснежными простынями. Я быстро подошла к нему, садясь на самый край кровати, и хватая его за руку. Такой тёплый, будто просто спит, а не находится без сознания уже почти два месяца. Я отпускаю его руку и встаю с больничной кушетки. Наклоняюсь и целую его в лоб, а после, присаживаюсь рядом и поправляю немного отросшие светлые волосы. Мне кажется, что на его лице проскальзывает еле заметная улыбка, но я знаю, что не возможно. *** Спустя месяц, я начинаю сдаваться, Пит не подаёт совсем никаких признаков выздоровления. Чего я только не делала! Я разговаривала с ним, прикасалась к нему, даже заставляла Прим ему петь. Но ничего не происходит. Даже сердце не начинает биться чаще. Я совсем, совсем не знаю, что мне делать. Я осталась одна. Хеймитч и Эффи в Двенадцатом, вся семья Финника в Чётвертом, Джоанна и Гейл уехали в Восьмой, а мама и Прим уехали во Второй, чтобы помогать местной больнице, конечно, они обещали вернуться: Аврору, кстати, забрал Финник в Четвёртый, чтобы она, будучи трёхмесячным ребёнком, познакомилась с его сыном Реем, который старше самой девочки на пару месяцев, представляете? Сегодня, я пообещала себе, что этот день станет последним. Самым последним. У меня больше нет сил. Я не могу, мне не справится. От чего-то вывожу на белом листке бумаги: «Я — Китнисс Эвердин. Мне семнадцать. Я люблю тебя. И я сдалась.». Слёзы капают из глаз, а я небрежно смахиваю их. Вылетаю из отсека и несусь к палате Пита. Резко открыв дверь,я останавливаюсь и глубоко вздыхаю. Подходя к Питу, я глажу его по руке и бережно вкладываю записку, мокрую от моих слёз. «Последний раз» - проносится в моей голове. Наклоняюсь и нежно целую его в губы, чувствую, что те становятся солёными от моих слёз. Закрываю глаза и отрываюсь от его губ, разворачиваясь к двери. «Не оборачивайся! Только не оборачивайся!» - гремит у меня в голове. Мне кажется, что я слышу громкий вздох. Но я знаю, что мне кажется. И лишь дотрагиваясь до ручки, чтобы выйти из этой злосчастной палаты понимаю, что мне не показалось. - Китнисс! Я оборачиваюсь и не верю своим глазам. Пит. Настоящий. Родной. И живой, смотрящий на меня своими ярко-голубыми глазами. Я бросаюсь к нему, со всей силы сжимая в объятиях. - Господи, прости меня! Прости! - хрипло шепчу я. - Прости, что не уберегла тогда, прости, что сдалась! Тут Пит понял, что всё это время, он что-то сжимал в руках. Медленно развернув бумажку, он прочитал то, что я написал там буквально пять минут назад. - Я тоже люблю тебя, Китнисс. - протягивая мне бумажку, сказал он. Я развернула смятую записку, и увидела, что часть о том, что я сдалась была совсем неразборчивой, а размытой, и вовсе не правдивой. ______________________________________ Хочу поздравить Вас с выходом "Пересмешницы". Кто-нибудь из Вас уже посмотрел? P.S. Жду Ваших отзывов, дорогие читатели. Надеюсь, это вполне достойный конец?