Деньги не пахнут

      — Да что тут думать? Надо ехать! Немедля! Чем дольше мы рассиживаемся, тем меньше у них шансов. Я уже не говорю о том, что речь идёт о твоём сыне – это само собой разумеющееся. Считай, причина, по которой ты просто обязан сорваться на Сицилию. Не бездумно, конечно… И не один, как того ждёт итальяшка. С головорезами, с телохранителями – и со своими, и с моими, — науськивает Грейсон, прилетевший в Лондон сразу же после звонка Рики: оказывается, Грейсон-младший – тот самый, который считается лучшим другом Краша и потенциальным (но уже отошедшим на второй план) женихом Келли – тоже в руках мафии. Думаю, не стоит уточнять, как именно он там оказался. — Во-вторых, — продолжает мотивировать на самоубийство Стив, — готов спорить, всё наследство ты завещал именно Крашу. Ну, или значительно бо́льшую часть. И любой поступил бы также! Да о чём вообще речь, когда он единственный сын – раз; наследник фамилии – два; первенец – три; кровь Алекс – четы…       — Вот это лишнее.       — Это как раз самое важное!       Из всего перечисленного "важное" здесь только "два" – наследник фамилии. Ведь только поэтому я разыскал детей после возвращения "в люди". Только поэтому решился внедрить Краша в «Фостер Индастриз». И, кстати говоря, только поэтому в гонке за лидерство в компании победил именно я – и пари здесь совершенно не причём. Наследник. Он у меня был. А у Мэтта к тому времени родилась уже третья дочь.       — Так, давай думать объективно, — опустошив первый стакан виски, Стив по-хозяйски наполняет его вновь.       Что ж, если объективно, то:       На раздумье Рики отвёл всего один день. Если завтра не появлюсь в Катании – с семи до девяти утра – с сыном можно распрощаться. И с Роном. И с Сашей. Но это уже мелочи.       Охрана, естественно, исключена. Если будет замечен хотя бы личный водитель – Крашу конец. Если привезу с собой оружие – Крашу конец. Если опоздаю… Но я-то знаю, что ему и так, и так конец.       Выходит, первый вариант отпадает сразу же: я не могу выполнить условия Рики, понадеявшись лишь на его честное слово. Уж кому, как не мне, знать цену подобным обещаниям.       — Никто ж не посылает тебя туда без охраны! — не соглашается Грейсон. — Ясное дело, они только и ждут, когда можно будет прижать к ногтю обоих Фостеров. А, вот, хрен им! Поедешь с моими телохранителями. Твоих-то они уже всех пробили, наверное, а мои будут нежданными гостями. Приедете, якобы сдаваться, всадите этому Рики – или как там его? – пулю в лоб и заберёте детей.       — Серьёзно?       — Делов-то.       — И как я не додумался…       — Я развеял миф о спортсменах?       Идиот.       Ну, допустим. И хотя вариант абсурдный, абсолютно сырой, подразумевает массу ситуаций и вызывает кучу вопросов, необходимо рассмотреть и его тоже. На войне все средства хороши. А это именно война.       Итак, второй вариант: взять парочку переодетых в гражданских телохранителей Стива, прилететь в Катанию и зайти в пчелиный улей с белым флагом. Внимание, вопрос: как пройдут телохранители? Если перебьют всех на входе (человека два-три от силы), следующий коридор пройти будет в десять раз сложнее: в лучшем случае, стрельба поднимет на уши только бордель, в худшем – всю сицилийскую мафию. Значит, охранники на входе должны остаться в живых. Но как же пройдут телохранители? В окно? Через чёрный ход? Уже лучше. В этом случае пригодится свой человек по ту сторону баррикад. Им может быть проститутка или официант – смотря кто окажется более падок на деньги и менее прозорлив. Этот человек и откроет дверь головорезам Стива. Они затаятся до определённого момента, пока я буду играть роль отчаявшегося папаши, согласившегося с условиями итальянца. Но здесь возникает следующий вопрос: а что, собственно, помешает Рики убить меня и Краша сразу же, как только мы окажемся в одной связке? Ему же не обязательно дожидаться "определённого момента", который послужит знаком для головорезов Стива. Он может пристрелить нас обоих при первой же возможности. И, скорее всего, так и поступит, если хотя бы примерно представляет, с кем связался.       — Кто не рискует – тот не пьёт… виски, — отмахивается от аргументов Грейсон и залпом опустошает второй стакан.       Я не рискую. Чтобы заставить меня сунуться в Катанию, необходимо, для начала, гарантировать полную безопасность сыну. Иначе сделка получается какой-то односторонней.       — А других вариантов нет, Уилл! — разводит руками бывший однокурсник. — Вляпался по-крупному… Признай это. И ладно бы один вляпался – мне бы наплевать было. Честно. Так нет же – и нас за собой потянул! Не удивлюсь, если ты и в этот раз выйдешь сухим из воды… А кто-нибудь останется без глаза.       Есть и третий вариант. Логичный, последовательный. Жаль, только, безопасный лишь для меня – не для Краша. Стивен его, конечно же, не озвучит. В его интересах убедить меня прилететь на остров. Ему за это обещали оставить Рона в живых.       — Ты же не думаешь отправить туда своих людей? Или пустить всё на самотёк, нет? — испугавшись паузы, переспрашивает Грейсон. Переубеждаю коротким: «Конечно же нет». Его это успокаивает. Значит, я клюнул на призыв к высоким семейным ценностям. Значит, поеду испытывать судьбу в солнечную Катанию. Значит, у его сына есть шанс.       Проходит ещё долгих десять минут, прежде чем Стив покидает кабинет. За это время мы обговорили количество человек с его и с моей стороны. Запланировали день и время. Обменялись контактами. Пожали руки, будто видимся в последний раз. Пожелали друг другу удачи.       А за дверью мнётся Келли. Волнуется, подслушивает, но из-за структуры двери ничего не слышит – сделаны они так, чтобы никакая секретарша в приёмной не знала о разговорах босса с посетителями. Секретарши, кстати говоря, на месте не оказывается, что напоминает мне о Лизе, в смерти которой потихоньку начинаю винить только себя. Уж она бы никому не позволила прикладывать ухо к замочной скважине.       — Вы говорили про Краша? — вкрадчиво уточняет дочь, намеренно спрашивая, скорее, у Стива, чем у меня. — С ним что-то случилось? Кто в прошлый раз взял его трубку? Он в опасности?       Стив переглядывается со мной, шумно вдыхает, но ответ девочке не даёт. Не его это дело, верно. Уж лучше я сам объясню, что намерен сгинуть в Италии взамен на светлое будущее сына.       — Поехали со мной? Кое-что покажу, — мгновенно меняю тему, как только Грейсон скрывается из виду.       — А что с Крашем? Он… Всё хорошо?.. — а в глазах уже слёзы. Чувствует, глупенькая. Только понять не может.       — Всё хорошо. Поехали.       Не спорит даже. Молча садится в салон автомобиля, молча утыкается в окно. Надеется, что едем к брату, но спросить боится – вдруг спугнёт. Даже о Саше забыла. Да и какая разница, что с девушкой Краша, если на кону жизнь самого близкого для Келли человека! Ну, или не жизнь. Она ещё не уверена в своих догадках.       Так и сидит, не шевелясь, пока на горизонте не показываются высокие чёрные ворота, за которыми простирается бесконечная земля мёртвых – кладбище.       — Ты же сказал, что с ним всё хорошо, — возмущённо поворачивает голову. Слёз нет, но и до паники недалеко.       — Хочу познакомить тебя с моими родителями, — в коем-то веке говорю правду.       Вокруг ни души – то ли время неподходящее, то ли день – лишь охранник в будке, не из любопытства обратив внимание на номерные знаки, безразлично провожает автомобиль, медленно плывущий по широкой каменной дороге, взглядом. Дорога эта – словно шрам на язвенной коже – разрезает землю, утыканную могильными камнями, памятниками, склепами, на две части: слева камни, справа склепы. Слева бедные, справа – богатые. И если слева изредка встречаются живые, решившие навестить покойных родственников, то справа – только мёртвые.       Через несколько ярдов машина останавливается – почти на месте. Захоронения Фостеров отсюда не видно, но автомобильной дороги к нему нет. Дальше приходится идти пешком. Но это даже хорошо. Это помогает дочери отвлечься: не скрывая удивления, граничащего с неуместным восторгом, она провожает взглядом почти каждый склеп, каждый памятник – один дороже другого, третий вычурнее четвёртого:       Вот бронзовое изваяние высотой почти в семь футов, изображающее усопшего толстосума в обличье ангела: стоит непреклонно в полный рост – только руки слегка развёл, якобы с радушием, милосердием. За спиной сложенные крылья: мол, был шанс попасть на небо, но им не воспользовался – на всё воля божья. Ну, чем не ангел? И ведь мало кто знает, что он спонсировал конфликты в странах восточной Азии, поддерживал террористические группировки, продавал людей на органы.       А вот другая могила, попроще: резная электрогитара, приставленная к камню, подсказывает гостям, что её владелец при жизни слыл успешным музыкантом. Мимозы, лилии, гвоздики, орхидеи, ирисы – вся усыпана живыми цветами. Не успевают завять одни, как уже несут другие. Не при нас, конечно. При нас ни души. Их приносят в специально отведённое время специально нанятые люди.        — Я уже представляю могилу твоих родителей, — совсем с другой интонацией озвучивает мысли Келли, будто и забыла, что несколько минут назад думала только о неприятностях брата. — Огромная территория с декоративным забором из бронзы. Какие-нибудь золотые узоры. В центре – что-нибудь наподобие пьедестала. А на нём два камня. Или нет – два памятника. В полный рост, конечно же. Как у всех – не ниже шести футов. Он сидит в каменном кресле, а она стоит рядом, чуть позади. Так принято, правильно? Чтобы глава семейства сидел на троне.       Не отвечаю. Не пойму, чем вызвана агрессия. Или защитная реакция?       Молча обходим одно захоронение за другим. Уже отсюда вижу белую маковку родительского склепа. Ох и разочаруется дочь, когда увидит его вместо описанных фантазий. На нём, конечно, не экономили, но и самым-самым назовёшь с трудом. Всё строго и со вкусом: небольшая территория, огороженная низким забором из мрамора; по бокам – деревянные скамейки; в центре, сверкая белоснежной треугольной крышей, их нынешнее пристанище.       «Ральф Энтони Джордж Фостер и Эмили Грейс Фостер», — напоминают живым родственникам позолоченные таблички на входе. Помимо имён – даты. Тринадцать лет между датами смерти. Выходит, мать умерла три года назад, но ни брат, ни Томпсон не посчитали нужным оповестить об этом.       — Бабушка рассказывала, как они познакомились, — вполголоса вспоминает Келли, не отрывая взгляд от выгравированного на табличке имени матери. — Говорила, что дедушка был молод, но не особо красив. Зато безмерно высокомерен. Так и говорила – высокомерен. А ещё вечно занятой, бескомпромиссный и совсем неласковый. Часто вздыхала, что она ему и не нужна вовсе. Разве что выйти в люди. Не понимаю… Если в нём столько очевидных недостатков, почему бабушка не ушла от него? Что удержало?       Обещание её отца перед Фостерами. Взаимовыгодная сделка.       — Долг. И честь, — приукрашаю.       — Долг перед кем?       — Перед родителями. Перед фамилией. Она была обещана моему отцу и должна была выйти за него замуж.       — Почему? А если она его не любила?       — Дети рождаются и без любви.       — А если бы она отказалась?       Не знаю, как сказать помягче. Поэтому говорю, как есть:       — Её поставили перед фактом. Без выбора. Она, конечно, могла убежать, но тогда потеряла бы всё, что имела: лицо, честь, связи, семью. Она поступила мудро, согласившись связать судьбу с Фостерами. И не пожалела.       Говорю так, чтобы среди минусов виднелись и плюсы – ведь недалёк тот день, когда и Келли окажется в такой же ситуации.       Притихла. Обдумывает, наверное. Заходить внутрь не предлагаю. Обязательно зайдём, но не сюда.       — А мама Краша… — неуверенно мямлит под нос. — Она тоже тут? На этом кладбище?       Без лишних слов делаю жест в сторону следующего склепа: такой же белый, такой же невысокий, такой же… двухместный.       — Краш никогда не рассказывал о ней, — продолжает вспоминать дочь, двинувшись по направлению жеста. А я иду следом. — Я всегда считала, что она у нас одна, общая... Он называл Норму мамой… Я и предположить не могла, что… Но в тот день, когда ты забрал меня из школы… ты проговорился. Сказал, что его мать погибла.       — Я и не собирался этого скрывать. Думал, ты знаешь, — останавливаемся. Не смотрю на табличку – то ли намеренно, то ли пока что это просто не требуется.       — Ну, в тот же день я его и опросила. Сказал, что погибла в аварии, когда ему было года три-четыре. Больше ничего не помнит. Даже лица её не помнит. И фотографий не сохранилось. Вот и стал называть мою маму своей… Нашей. Ведь мать не та, кто родила, а кто воспитала, правильно?       Неправильно. Чёрт побери, неправильно! Его мать Александра! Он не имел права вот так просто вычеркнуть её из своей жизни! Ладно я виноват перед ним, но в чём виновата Алекс?       — Она была ничуть не хуже Нормы, — зачем-то начинаю оправдывать, не забывая при этом, что собираюсь сравнивать чужую для Келли женщину с её матерью. — Уверен, если бы Алекс оказалась на её месте, воспитывала бы тебя, как родную. И ты так же, как Краш, считала бы её своей матерью.       — Не считала бы, — отворачивается.       Поднимаю взгляд на табличку, несмело перевожу на фотографию – изображение смотрит с улыбкой, с задором. Девичий оптимизм запечатлелся лишь на глянце, а в воспоминаниях – безжизненное окровавленное тело с разорванной грудной клеткой и вывернутой шеей.       Внутри склепа ничем не пахнет. Даже сыростью. Даже плесенью. По обе стороны возвышаются белые – под стать стенам – надгробия. Одно из них, рядом с которым я не стоял с самых похорон, замуровано, а второе, в ожидании постояльца, лишь слегка прикрыто сдвинутой крышкой. Камень кое-где испортился, потрескался, но после небольшого ремонта будет как новенький. Машинально протягиваю руку, чтобы стряхнуть отошедшую крошку, да так и застываю с приложенной к поверхности ладонью: она такая же белая, холодная, как её рука в тот день. От нахлынувших воспоминаний невольно сжимается сердце. Я же мог это предотвратить. Мог оставить её дома. Настоять на водителе. Съездить за компанию. Тогда у меня был выбор, но я им не воспользовался.       — Ты её больше любил? — тихо интересуется Келли за спиной, но так как вопрос в корне задан неверно, отвечать на него не планирую. — Наверное, будет глупо спрашивать, для кого приготовлена эта могила? — кивает в сторону пустого надгробия. — Поэтому спрошу по-другому: как давно?       Через день после похорон. Вопреки уговорам суеверной матери и упрёкам скептичного отца.       «Не пройдёт и месяца, как ты забудешь, что когда-то был женат», — фыркал Ральф.       «Нельзя заранее готовить себе место на кладбище», — охала Эмили.       Прошло девятнадцать лет. Я не забыл, отец.       Девятнадцать лет. Я до сих пор жив, мама.       Да, я приготовил её для себя, на будущее, но вовсе не собирался накладывать на себя крест. Это лишь помогло справиться с мыслью, что Алекс больше нет и что когда-нибудь снова будем рядом – хотя бы так, по соседству. С этой мыслью не расставался ни тогда, ни вчера. С ней пришлось расстаться только сегодня, после визита Грейсона. И сейчас с тяжёлым сердцем решаюсь уступить место и передать сына в заботливые материнские руки.