Деньги не пахнут

      В помещении с белыми стенами, в котором, кажется, из-за установившейся тишины, не предвещающей ничего хорошего, наэлектризовался воздух, над привязанным к стулу пленником возвышаются четыре мужских фигуры. Один, опираясь на трость, стоит чуть поодаль, как бы не причём, безразличным взглядом наблюдая за тщетными попытками итальянца втихомолку развязать руки. Другой – громила с каменным лицом – призван проконтролировать общую безопасность. Стоя с левой стороны от меня, он уже прикинул, как прикрыть босса, где спрятаться и куда отступить. Третий же – самый младший – в нерешительности остановился у входа. Он ещё не уверен, поступает ли правильно, но сжатая от злости челюсть и пульсирующая на шее вена толкают его на возмездие.       Пахнет страхом. Его чувствует не только Ачи, но и Краш – ведь именно ему предстоит исполнить главную роль. Спрятав руки в карманы брюк, он заставляет себя подойти ближе. Заставляет проснуться в себе зверя, который час назад, не раздумывая, кинулся на убийцу мачехи с кулаками.       — Я убил Норму, — покосившись в мою сторону, сознаётся итальянец. Он знает – не сделай этого, и сегодня оборвётся не только его жизнь.       Однако Краш не торопится действовать. Лишь сжал зубы так, что показались желваки.       — Я. Убил. Норму, — повторяет с большей уверенностью. — И послал людей, чтобы убить тебя и твою сестру.       — Зачем? — хоть сын и пытается выглядеть устрашающе, голос предательски дрогнул.       — Месть. Месть за женщину, которую он сначала забрал… а потом не уберёг.       Теперь зубы сжимаю я.       Но приходится сжать их ещё крепче, когда Краш уходит от сценария.       — За Александру?       Ачиль, до этого избегающий его взгляда, смотрит исподлобья почти с приятным удивлением. Только зря сын вселил в него надежду – она умрёт сегодня вместе с Дамико.       — Да, за Алекс, — подтверждает. — Я так и не смог простить ему предательства. Наверное, слишком сильно любил…       — Ачи! — рявкаю, намекая на то, что тот перегибает палку, играя на чувствах, и, чтобы предотвратить повторную смену темы, напоминаю: — Волчонок.       Но сын не намерен прощать итальянцу смерть Нормы за то, что тот любил Алекс:       — А причём тут мама, я и Келли? Как связаны ваша вражда и наши жизни? Почему из-за него, — тыкает в меня пальцем, — должны погибнуть непричастные к этому люди?! Зачем ты убил Норму?!       «Почему из-за того, кто на самом деле убил Норму, убьют именно меня?», — наверное, думает Ачи. По крайней мере, искра надежды в его глазах угасла, а голова безвольно опустилась на грудь.       — Хотел показать ему, каково это – терять любимых людей… — импровизирует. И мне это, несомненно, нравится. А Крашу, видимо, нет:       — Любимых людей? Серьёзно? Думаешь, мы для него что-то значили? Думаешь, он мстит тебе за Норму? Чёрта с два! Не знаю, где ты перешёл ему дорогу, но причина явно не в девятилетнем прошлом! Даже не сомневаюсь, что если бы ты добрался до нас с Келли, он бы не стал за это мстить!       Хочется вмешаться, но могу сделать только хуже. Поэтому приходится выслушивать о себе подробности и удивляться, насколько хорошо знает меня сын.       — Впрочем, теперь это не имеет никакого значения… — с грустью заключает Краш, переводя взгляд на металлический стол с инструментами, услужливо пододвинутым Ренаром ещё в самом начале "допроса". Однако взгляд мечется, выбирая между ножом и молотком, что побуждает меня доложить на столешницу вынутый из-за пазухи пистолет.       Как и в прошлый раз, выбрав паяльник, так и сейчас, положив руку на пистолет, сын избавил себя от необходимости прикладывать физическую силу. Однако он ещё не знает, что, выстрелив однажды, выстрелит ещё не раз.       — Уилл, последнее желание, — напоминает Ачи. И я снисходительно киваю.       Несмотря на то, что дуло пистолета уже упирается в лоб, он старается не обращать на него внимания и смотрит мне прямо в глаза.       — Обещай… Ты должен пообещать, что с Вито ничего не случится.       — Обещаю, — отвечаю с еле уловимой насмешкой, что замечает только Дамико. Для Краша же это прозвучало как «старт» перед гонкой, и он спускает крючок.       Дуло оказалось слишком близко к голове, поэтому его огневой мощи хватило, чтобы не только пройти насквозь, но и выбить часть плоти, запятнав стену позади. Терпкий запах крови обволок помещение, но никак не повлиял на наше с Крисом самочувствие. Чего не скажешь о Краше: резко побледневший, его кожа сильно контрастировала с чёрной кожей куртки; голубые глаза, подёрнутые пеленой, смешали в себе шок и пустоту одновременно; а нервно подрагивающие пальцы не смогли удержать пистолет, и тот упал у его ног.       — Я могу идти? — храбрится сын, хотя сам старается не смотреть на труп, так и оставшийся сидеть на стуле, но теперь с откинутой головой и вышибленными мозгами. А я его более не держу.       Когда он уходит, на ходу зачем-то вытирая об себя руки, поднимаю глаза на Ренара. Тот стоит на прежнем месте и, будто ничего не изменилось, с безразличием смотрит на итальянца. Но я всё равно его подозреваю.       — Избавься от щенка.       Кажется, это приводит его в чувства. По крайней мере, теперь он выдаёт хоть какие-то эмоции.       — Но… он же ещё мальчишка.       — Мальчишки становятся мужчинами.       И когда Крис кидает короткое «будет сделано», направляюсь к выходу. Но почему-то только у двери всплывают слова сына о том, что их спас именно Ренар.       Уверен, он сделал это из-за собственной жалости, а не по чьей-то указке. Уверен, что ослушается и, как когда-то отправил моих детей через океан, отправит и Дамико-младшего. Уверен, через десять лет повзрослевший Вито вернётся, чтобы отомстить за отца. Уверен…       Уже схватившись за дверную ручку, я возвращаюсь, чтобы поднять с окровавленного пола пистолет. Вижу, как насторожился Кристоф; как сосредоточенно наблюдает за ним телохранитель. Сто́ит Крису только дёрнуться, и расправа последует незамедлительно. Поэтому ему ничего не остаётся, кроме как безмолвно наблюдать, как пройду в соседнюю "пыточную", наведу ствол на волчонка, который, к слову, уже без повязки на глазах, проигнорирую нечленораздельное «не надо», и выстрелю.       — Вот теперь точно избавишься.

* * *

      Первый год бегства от закона был особенно тяжёлым: привычный, сложившийся за несколько лет быт в мгновение ока сменился пустым существованием. Бескрайний океан неизвестности вгонял в депрессию. Казалось, ему нет конца и края. Не было возможности связаться с Томпсоном – его прослушивали. Не было возможности связаться с Нормой – за ней следили. Но были вовремя переведённые на оффшорные счета деньги и вовремя выхваченная из лап правосудия свобода. Этого оказалось достаточно, чтобы начать новую жизнь.       Пристанищем послужил пригород Арнклифф, что в Австралии. По нашим с Майклом меркам, эта страна была наиболее безопасной для беглого преступника вроде меня. Жаркий влажный климат чужой страны мне пришёлся не по душе, но жаркие иностранки – в самый раз. Они помогали отвлечься от мыслей об аресте и скоротать время.       Деньги летели по ветру, словно из рук мажорного сынка, коим я никогда не был. Время летело в никуда, специально подгоняемое мной в надежде, что через год-другой можно будет вернуться в прежнее русло. Женщины, выпивка… Выпивка, женщины…       И в конце шестого месяца объявился Томпсон. Он придирчиво смотрел мне в глаза и не решался озвучить цель своего визита. Скорее всего, при виде потерянной, отчаявшейся вернуться бывшей акулы бизнеса, Майкл усомнился в том, что всё ещё можно исправить.       — Ты едешь в Торонто, — огласил заместитель тоном, не терпящим возражений. — Во-первых, потому что после моего визита в Австралию они захотят прочесать каждый дюйм. Во-вторых, оттуда сможешь следить за компанией. А в-третьих… тебе нужно сменить обстановку.

* * *

      — Хотите верьте, хотите – нет, но за это время я посмотрела ещё не все комнаты, — неумело разрезая бифштекс, делится впечатлением Келли. Мясо не поддаётся, нож скрипит по тарелке, но это, кажется, никого, кроме меня, не раздражает. — Они такие огромные! Любая из них больше, чем весь наш дом!       — А мне и там нравилось, — подлизывается Саша и улыбается Крашу, намекая на то, что «любовь и в хижине»*, но тот, ковыряя вилкой куриную ногу, угрюмо молчит.       О том, почему у него нет аппетита, знаю только я. И хотя сын старается не подавать виду, притворяясь, будто причина в еде, нервно подрагивающие руки и бледный цвет кожи выдают его с головой.       — Ты просто ещё не видела мою комнату, — не унимается дочь. — Там целая гардеробная вместо шкафа! Даже не знаю, что туда вешать. У меня-то и одежды столько нет.       — Моя гардеробная не меньше, — фыркает другая.       — Из моей спальни есть дверь в ванную.       — Из нашей тоже.       — Вы её делите на двоих.       — Зато у нас четырёхспальная кровать.       — Не умещаешься на двуспальной?       — Да заткнитесь обе! — бросив вилку, взрывается сын. — Всё это вам не понадобится! Завтра же едем домой!       — Но Краш! — возмущается Келли, однако его это не останавливает: вскочив с места, словно ужаленный, он кидает на меня ненавидящий взгляд и вылетает из столовой.       Секунда. Пять. Десять.       Шокированные девушки снова принимаются за еду, позабыв про бессмысленный спор. Я же, будто ничего не произошло, от неё и не отрывался.       Поведение сына легко объясняется внезапно проснувшимся чувством совести – ведь теперь, когда убийца мачехи мёртв, всё представляется в ином свете: что изменилось с его смертью? Да, Ачи наказан, но Норма по-прежнему мертва. Её не вернуть. И чем итальянец хуже Краша? Ведь Краш теперь тоже… убийца.       — Босс, — в столовую заглядывает то ли Бен, то ли его напарник, — к вам Томпсон. Пустить?       — Скажи, чтобы ждал в кабинете, — и, не извинившись перед гостьями, иду на встречу с заместителем, которого, в общем-то, и не звал.       Он заходит пятью минутами позже: в одной руке портфель, в другой – бумажная папка. На лице – как всегда спокойном, уравновешенном – лёгкая улыбка.       — Такие очаровательные девушки, — присаживается в кресло напротив; портфель ставит в ноги, папку кладёт на стол. — Но, честно сказать, не думал, что после Николь тебя потянет… на экзотику. Это как небо и земля. И ты знаешь, кто из них "земля".       — Она девушка Краша, — отмахиваюсь, хотя кажется, будто оправдываюсь. — Его вкусы несколько отличаются от моих.       — Выпивка, женщины, женщины, выпивка… Почему-то мне кажется, ваши вкусы совпадают, — вынув из внутреннего кармана пиджака портсигар, усмехается Майкл. Говорить по делу не торопится, уходить – тоже. Вместо этого зажимает сигару в зубах и продолжает пустой разговор: — Кстати, мне показалось, Келли – вылитая Фостер, — прикуривает. — И я не про внешность. Повадки, осанка, взгляд – всё это ваше. Ну, и немного от твоей матери, — выдыхает дым носом. — С Крашем ещё не сталкивался, но у меня такое чувство, что издали перепутаю его с тобой. Он же ещё тогда был твоей копией. — Не перепутаешь, — огрызаюсь, злясь то ли на Майкла, то ли на Краша – то ли за неуместное сравнение, то ли за внешнее несоответствие сына своему статусу. — Ладно, мистер зануда, ближе к делу. Мы же завтра планировали в Москву? Я не еду.       Подозрительно прищуриваюсь.       Он говорит что-то о семейных проблемах: о жене, обвиняющей его в измене; о сыне, из-за этого отказывающимся от запланированной учёбы в Кембридже; о выдуманной женой любовнице, которой якобы не существует; о работе, не позволяющей ему проводить время с семьёй… Но мои мысли далеко. Меня заботит лишь одно – кто убил Норму?       Понимаю, что не Ачиль. Её убийство – не его вина. Как и охота на детей. Как и недавнее покушение. Его вина только в том, что не смог простить мне гибель Алекс. Однако, несмотря на абсурдность причины, его смерть была не напрасна – она послужила первым шагом к перемирию с сыном. И хотя Краш этого ещё не осознаёт, его жажда мести утолена сполна.       Следующий подозреваемый – Кристоф Ренар. Нет, я не подозреваю его в убийстве Нормы – я подозреваю его в последнем покушении. На то есть причина: он мог узнать местонахождение своей дочери и выяснить, кто её туда пристроил. Вполне вероятно, что, занимаясь поисками убийцы моей второй супруги, он параллельно занимался поисками своей пропавшей дочери. Вполне вероятно, что назвал Дамико убийцей Нормы, чтобы стравить двух виновных в судьбе Ники.       Если это действительно так, то в последнюю его вылазку на Сицилию с целью поимки итальянца Ренар ценой жизни четверых телохранителей вызволил дочь из унизительного плена. И теперь, когда Ачиля не стало – того, кто способствовал моральному разложению некогда аристократичной красавицы Николь – трудно сказать, каким будет его следующий шаг. Скорее всего, Ренар, как и прежде, будет действовать исподтишка, нанимая охотников и подкупая моих же людей. Но перед тем как схватить Криса и обрушить на него обвинения, необходимо, для начала, выяснить, верна ли эта версия. Необходимо проверить, сбежала ли Николь из борделя.       Перед носом материализуется бумажная папка: Майкл подсунул её специально, чтобы вернуть меня к реальности. На ней всего одно слово – «Деймос».       — Тут все необходимые документы, которые я собирался взять с собой, — поясняет заместитель, нисколько не обидевшись, что я его не слушал. Зато обиделся я:       — То есть я еду один?       — Можешь позвать Мэтта.       — Можешь проваливать к любовнице, — рычу в ответ, вскакивая с кресла, чтобы открыть окно и проветрить помещение.       На улице по-прежнему солнечно, но не жарко. Свежий воздух задувает в распахнутое окно, сбивает ровный столб дыма, тянущийся от сигары в потолок, ерошит страницы устаревшего выпуска «Таймс», оставленного на столе перед вылетом в Нью-Йорк, едва касается флажка с эмблемой «Фостер Индастриз» и затихает. Но Майкл и не думает тушить сигару. Он привык, что после каждой размолвки я демонстративно проветриваю кабинет и заставляю бросить сигару недокуренной.       Однако в этот раз заставить бросить её я не успел – в кабинет врывается Краш. Резко выделяясь на нашем фоне нестандартной причёской, проколотыми ушами и татуировками, он не ассоциируется у Майкла с моим сыном до тех пор, пока не начинает предъявлять претензии:       — Я должен знать, что ты сделал с мальчишкой! Ты обещал его отпустить! Или твои обещания ничего не значат? Ты же и матери клялся в верности перед алтарём – а что в итоге? — и только сейчас обращает внимание на сидящего передо мной Томпсона и с любопытством разглядывающего его внешний вид: — В театре что ли?! Проваливай!       Но вместо этого Майк, не вставая, протягивает ему открытую ладонь:       — Я Майкл Томпсон, заместитель Уилла. А ты, видимо, Краш? Честно говоря, никогда бы не подумал, что Фостер-младший будет выглядеть… так.       Руку тот, естественно, не пожимает.       — Больше думать не о чем? Иди отсюда, говорю! Я позову, когда понадобится почистить ботинки!       — Пасть захлопни, щенок, — не стирая дружелюбной улыбки, приказывает Майк, чем удивляет меня, но не Краша. Сын открыл, было, рот, чтобы изрыгнуть поток скверных слов, но я его опережаю:       — Мальчишка цел и невредим, — и когда парень переключается на меня, приправляю ложь выдуманными фактами: — Я отправил его домой, в Штаты. Откуда взял – туда и "поставил". Но тебя это не должно волновать. Его жизнь настолько же ничтожна, насколько и жизнь его отца. Он – сын убийцы. Лучше поду…       — А я?       Упускаю драгоценные секунды на ответ.       Сталкиваюсь с насмешливым взглядом Майкла, который отвернулся от Краша и двусмысленно смотрит мне в глаза. Он никогда не вникал, каким образом я избавляюсь от недоброжелателей, но я всегда знал, что для него это не секрет.       — Что ты несёшь? — это всё, на что меня хватает.       К счастью, сын наступает на те же грабли, что и Дамико: бесполезно выискивая в моих глазах совесть, он думает, что способен отличить правду от лжи и настаивает на ответе:       — Поклянись, что так и есть. Что ты его отпустил.       Если бы не шаткий мир, зависящий только от одного слова, я бы презрительно закатил глаза. А так смог позволить себе лишь короткое слово:       — Клянусь.       И сын поверил: я заметил, как смягчилось его лицо, как разжались кулаки, как успокоилось дыхание. По-видимому, последние слова Ачиля произвели на парня неизгладимое впечатление и заставили задуматься о тех, кто мог погибнуть лишь потому, что родились не в то время не в том месте – о семье Дамико.       Когда он ушёл, Томпсон, не переставая пускать дым в потолок, кивает в его сторону, тем самым ненавязчиво намекая, кого я должен взять в Москву.