Случай в Belli Modelli

      На следующий день у Толика был день рождения. Сначала я повелся на «ты же меня уважаешь?» пять раз, потом и сам нашел прелесть в том, чтобы напиться, и в итоге накидался всем, до чего дотянулся. В конце вечера, который случился немного за полночь, я решил нанести визит пьяной вежливости Раскольникову, потому что в процессе распития творческая чакра, ответственная за творимую хуйню, раскрылась и потребовала зрителей. Точнее, одного зрителя.       Я благоразумно предупредил, что приеду, и Ваня даже вышел встретить меня на улицу. Очевидно, чтобы я не мозолил глаза его предкам и не удивлял своим подозрительным ночным появлением.       Раскольников выглядел очень по-домашнему и очень по-мальчишески в толстовке с капюшоном, надвинутым чуть ли не на глаза. Ночью на улице было не так жарко, и Ванин прикид был вполне нормален, однако же в этом образе я видел звезду сцены впервые, и в какой-нибудь подворотне модную жертву аборта вполне можно было перепутать с гопником, желающим отжать твой мобильный.       Ваня обозрел мой весьма поддатый видок, улыбнулся и спросил: — Чего приехал? — Я сказать хотел, — скорбно начал я. — Послушай. — Слушаю. Ваня ухмыльнулся, закусив губу изнутри. В свете фонарей выглядело очень привлекательно и сбивало с и так не совсем четкой мысли. — В общем, я хотел сказать, чтобы ты знал. Я очень самовнушаемый. И вообще внушаемый. И за эти полгода я себе внушил, что у меня есть к тебе что-то. Может, через неделю я себе ещё что-нибудь внушу такое… Другое, в общем. Чтобы ты ничего от меня не ждал. Вот. И закончив монолог таким убедительным аргументом, я стал ждать реакции. — Я и так от тебя ничего не жду, — фыркнул Раскольников. — Эх ты, Стёпа-недотёпа, у тебя стадия отрицания началась? Ну, пострадай пока, я подожду. Только если я тебе действительно не нравлюсь… Здесь я его перебил. — Нравишься. Хоть я мозгом не понимаю, как это возможно, но я себе это внушил, и пока эта мысль со мной. Именно эта мысль. Что ты мне нравишься, во всех смыслах этого слова. Раскольников усмехнулся. — Стёпа, ты сегодня не в форме, и я уже перестаю понимать, ты то ли бросить меня приехал, то ли признаваться в чем-то. Я сплюнул под ноги в досаде. — Я приехал сказать тебе ровно то, что у меня в башке, пока у меня тумблеры выключены. Пока я хочу и могу это сказать. Трезвый не скажу. — Хорошо, — вдруг легко согласился Раскольников. — Ещё что-нибудь хочешь сказать, пока не трезвый? — он откровенно издевался, но глаза улыбались.       У меня в голове пронеслась куча вариантов от «Соскучился» до «Иди сюда», но самоконтроль очевидно начал возвращаться, потому как я не воспроизвел ни один из них, а промычал что-то невнятное, что должно было звучать как «нет». — Тогда до завтра. Денег на такси дать? — прозвучало язвительно, словно Ваня специально прошелся по моей финансовой несостоятельности. Я с улыбкой показал ему фак и отчалил домой. Почему-то полегчало.       Ну и с того момента я вроде как успокоился и самобичеванием на тему «что ты творишь, Стёпа?» занимался не очень часто. С тех пор та простая человеческая близость, о которой так мечталось, была обеспечена. В плане постоянного секса так и не складывалось, потому что мы оба с Раскольниковым ходили вокруг да около. Он будто меня боялся или наоборот оберегал мою неустойчивую психику, а я совершенно точно боялся окончательно переходить ту грань, которая отделяла меня от гейства.       Зато недостаток чувственного опыта восполнялся стремительно. Потому что Раскольникова, и так заполнившего всю мою жизнь, за исключением возвращения домой по вечерам, было постоянно мало. Мало общения, мало физического контакта. Проскакивала у меня больная мыслишка, что я бы его сожрал, если б мог.       Мелькала и подлая мыслишка, что я так отношусь к Ване по принципу «на безрыбье и рак рыба». Раз у меня с девушками не особенно сложилось по причинам финансового характера (как я себя успокаивал), так хоть он подвернулся, такой влюбленный в меня, и я ухватился за возможность хоть с кем-нибудь замутить.       В общем, много всяких диких мыслей меня посещало в тот наш прекрасный «конфетно-букетный период». И я переваривал их наедине с собой. Даже удивительно, что Раскольников, так хорошо меня читавший, ничего не заметил. У меня вообще сложилось такое впечатление, что я тогда покер-фейс выработал знатный, потому что ни одна искра из того пожара, что горел внутри меня, не выскочила наружу и ничего не подпалила. В общем, я сидел тихо и не отсвечивал, а Раскольников наоборот, полыхал снаружи, он будто расцвел, изменился в общении со всеми.       Апогеем его трансформации стал эпизод как-то поутру в Belli. Ваня приехал и остановился поболтать с девочками. Катя с ресепшена сказала что-то остроумное, он заливисто рассмеялся, приобнял её и поцеловал в макушку. Я усмехнулся, наблюдая эту сценку со второго этажа. Зная, что Катя пыталась позвать меня на свиданку, он бы вряд ли стал её целовать.       И я нифига не удивился, когда чуть позже тем же днём Катя озвучила свои подозрения по поводу чудесного превращения Вани из хамоватого утенка в любезного лебедя: — Раскольников влюбился! Серьезно вам говорю. Посмотрите, как светится. Я его таким никогда не видела.       Я нахмурился. Вот теперь слухи о Ваниной личной жизни точно были лишними, так как эта жизнь включала меня, а мне не хотелось включаться в какие бы то ни было слухи. Ира однако же интерпретировала мой хмурый лоб по-своему: — Да ладно тебе, Кать, видишь, Стёпа в это тоже не верит, а они друзья вроде как. Правда, Стёп? Я покивал на всякий случай. Катя продолжила: — Да я серьезно! Вы только посмотрите на него. Небось, встретил там в Москве кого-то, скоро свалит, значит. У меня от сердца отлегло слегонца. Слух о московской пассии можно было и поддержать. — А вполне может быть, кстати, — вставил я свои пять копеек. — Ой, Стёп, узнай у него, а? Так интересно! — наперебой начали просить девочки, а мне стоило большого труда не отправить этот рассадник сплетен в пеший тур по самым сексуальным местам. Пообещав курочкам разузнать всё обязательно, я пошел выпускать пар ушами.       К вечеру того же дня я созрел для разговора с Раскольниковым. Попросив его не уезжать и подождать конца моего рабочего дня, я с прискорбием думал о том, как сказать ему то, что у меня на уме, и при этом не обидеть. Когда мы вместе вышли из Belli, и он закурил, я рискнул: — Надо поговорить. Раскольников прыснул. — У тебя каждый разговор начинается с драматического эффекта, прекращай уже. — Ладно. Я не верю, что говорю это тебе, но, Ваня, прикрути свой энтузиазм, что ли? Верни суку. — Что? — судя по лицу, Ваня действительно не понял. — Ты светишься. Непонимающий взгляд. Вот тупой. Это всё сигареты, точно. — Все в Belli в курсе, что ты влюблён и счастлив. И я этому только рад, как ты понимаешь, но они же будут копать, и пока не нароют что-то о тебе… О нас. Я не хочу быть частью этого.       Раскольников кивнул. Он не стал устраивать истерику на тему «как же так, ты не хочешь обнародовать наши отношения, чтобы все знали, как мы счастливы вместе?». Истерики были моим коньком. Ваня для них был слишком умён. — За столько лет, что я в Belli, никто не узнал о моей личной жизни ничего, хотя она была довольно бурной. — Вот как? — я мигом забыл о боязни быть уличенным в порочной связи. — И насколько бурной? — Достаточно, — хмыкнул Ваня. — Ладно, я тебя услышал. Что ты сейчас от меня хочешь? — Чтобы ты перестал быть таким дерзки счастливым и вернул свой сучий режим. На мне ты его отлично практиковал в своё время, и сейчас должно получиться. Там все думают, что ты в Москве кого-то нашёл, поэтому порхаешь как бабочка. Сделай вид, что тебя бросили, и веди себя как обычно. — Я попробую.       Мне было гадко, что я ломаю человеку кайф и указываю ему, как себя вести, только чтобы мне было спокойно и удобно. Но я надеялся, что Раскольников действительно такой мудрый, каким стал мне казаться. И если честно, я играл на его чувствах ко мне. И это было плохо. — Но ты же понимаешь, что рано или поздно они всё равно узнают, — догнали его слова мой и так сложный процесс рефлексии. — Рано или поздно, — повторил я и с холодком, пробежавшим меж лопаток, понял, как это прозвучало. Будто я не даю этим отношениям шанса быть хоть сколько-нибудь долгими. Хотелось извиниться, но поздно, репутацию скотины надо было поддержать. — Расскажи лучше про свою бурную личную жизнь, — любопытство распирало, и хотелось сгладить неприятный момент. — Богемный лайфстайл накладывает свой отпечаток, знаешь ли. Это сейчас я брезгую чужие постели греть за карьеру, а когда мне было 17, я был открыт для экспериментов. Много всякого было, что-то было приятно, что-то не очень, но опыта явно прибавило. И не только в сексе.       Мне не стоило удивляться, но к такому повороту событий я оказался не готов. Не знаю, с чего я решил, что Раскольников невинная ромашка, но его откровение подействовало как ведро ледяной воды на голову. — А меня Катя на свидание звала, пока тебя не было, — ляпнул я, не думая, лишь бы заполнить неловкую паузу. — Я отказался. — Ну и зря, — хмыкнул Ваня. — Какой у неё размер груди, четвёртый? Она бы неплохо смотрелась между нами. И он дьявольски улыбнулся. В тот момент я вспомнил, что он всё-таки би. И хотя с одной стороны, Катина грудь была предметом вожделения, с другой… — А если я не хочу тебя ни с кем делить? Ваня улыбнулся натянуто и выдавил из себя смешок. — О чем ты говоришь? Ты до сих пор сомневаешься, хочешь ли быть со мной, а уже не хочешь меня делить. — Сомнения моему нежеланию делиться не мешают, знаешь ли.       Раскольников спрятал довольную улыбку в следующей затяжке. Он хоть и обижался до сих пор на мой скептицизм по поводу всей этой затеи насчёт нас, но мои слова о нежелании делиться ему явно польстили. Я мысленно записал себе плюсик в карму. С определённой поры с этой сукой я решил осторожничать. С кармой, то есть. Хотя с Ваней тоже можно было бы. А то никак я не тянул на пылкого влюблённого.       Но я находил себе оправдание: за скотским поведением я скрывал свои настоящие страхи. Что Ваня, возможно, скоро поймёт, что я не стою его чувств, и так закончится мой увлекательный вояж в голубую страну. Или он устанет от меня, откроется новым экспериментам, и меня снова будет ждать скучная жизнь натурала, ищущего свиданий с четвёртым размером груди.       А ещё я постоянно сравнивал себя с Раскольниковым и, к досаде своей, этого сравнения совсем не выдерживал. Я глупо продолжал соперничать с тем, кто отдал себя всего мне, имел смелость признаться в том, за что боялся получить в морду, а добившись своего, был так незамутненно счастлив, что мне становилось стыдно. Я был гораздо хуже Раскольникова, и это понимание отравляло мне жизнь. Зависть, восхищение, сомнения, похоть, неуверенность — такой ядерный микс я испытывал. И я от души надеялся, что Раскольников этого не понимает, потому что мне было действительно до безумия стыдно.