Случай в Belli Modelli

      Начитавшись в интернете умных статей по психологии, я понял, что из пяти стадий принятия неизбежного (да и похер, что они изначально о принятии смерти) я преодолел точно три, и те не в том порядке. Был гнев, было отрицание, потом наступило само принятие. Не знаю насчёт торга и депрессии, их я вычленить из своих размышлений не мог.       Доебался я и до дядюшки Фрейда, хоть, увы, и не лично, так что мой лексикон мог похвастаться новоприобретенным словом «сублимация», которым я обозвал своё новое пристрастие к качалке.       Потом я вообще плюнул на всю эту занимательную психологию и начал Ваню просто ждать. Так что в последний месяц мы с Валентиной доканывали друг друга, будто соревнуясь в том, кто чаще упомянет Раскольникова при любом, даже малейшем разговоре. Скучали оба, но она хотя бы с ним общалась, подтрунивая меня на тему того, как аккуратно и «незаметно» каждую неделю Ваня интересуется, что там со мной. Под конец срока устала даже Валентина, я едва ли не дни считал: — Стёпа, не хочешь пару выходных взять? — Нет, — мстительно ответил я. — Работы сами видите, сколько.       Она вскинула брови, но промолчала, хотя потом начала всё чаще отлучаться из кабинета под любым предлогом, оставляла меня работать одного. Мне даже стыдно стало, что я такие флюиды нервозности распространял. Ну, а что было делать. Я совершенно не понимал, чего жду. Кого, ясно было более-менее, а вот чего — нет. Что я Раскольникову скажу, когда вернется, я даже не обдумывал, просто ждал его возвращения как факта. Тешил себя надеждой, что на месте разберусь.       Работы было действительно много, но я скорее делал вид, что занят, чем действительно работал. Пока я в ленивом режиме составлял шаблоны для дежурных мэйлов, чтобы облегчить себе дальнейшую жизнь, Валентина, сидевшая с мобильником в руках, вдруг звонко рассмеялась. Увидев, что я на неё смотрю, она объяснила: — Оказывается, Ване хотели предложить продлить контракт, но он там так всех достал, что от пролонгации отказались. Да уж, мы-то знаем, каким он умеет быть невыносимым.       Эта новость по понятным причинам вызвала у меня улыбку. Значит, Раскольников всё-таки точно вернется. Но я к тому моменту дошел уже до той кондиции, что, вздумай он остаться в Москве, я бы сам к нему поехал и вернул домой. Хоть в чемодане, хоть в мешке для трупов.       Я знал, в какое время приезжает Ваня, потому что сам покупал ему билет и оформлял электронную регистрацию. На поезд. Самолетом наша звезда лететь отказалась почему-то. И чем ближе был час икс, тем нервознее я становился. Рассчитав, сколько примерно времени Раскольникову потребуется, чтобы добраться от вокзала до дома, я сгрыз ногти в ожидании. Ближе к обеду я бросил сотый взгляд на часы, встал и подошел к столу начальницы. — Валентина Николаевна, тут такое дело… Но она даже слушать не стала, пока я домямлю. — Езжай, — сразу ответила, сдерживая улыбку. Ну надо же, похоже тот самый уровень понимания с полуслова начал работать в обе стороны.       Я только успел сказать «Спасибо», и через несколько секунд меня в кабинете уже не было. Закрыв за собой дверь, я услышал из кабинета взрыв хохота. Ну и подумаешь, что всё поняла, мне уже было плевать.       Пока я ехал до новостроек, много всего успел передумать. Сначала был страх, прокатившийся неприятным холодком по спине. Может, я всё себе напридумывал? Раскольниковскую ревность, например. Как и то, что он на полгода останется один в этой Москве. Он мог уже двадцать раз себе кого-то найти, ко мне у него всё наверняка прошло. Полгода — долгий срок. И если мне его хватило, чтобы влюбиться, несмотря на отсутствие объекта влюбленности, Раскольникову его вполне могло хватить, чтобы выкинуть меня из головы. Но то, что он с постоянством спрашивал обо мне у Валентины, вселяло надежду.       Думал, сделаю хоть что-нибудь, даже если потом пожалею об этом. Как я тогда сказал Ване, советуя признаться: «Ничего, кроме гордости, не пострадает». Моей гордости было уже всё равно, я думал, что попрощался с ней в тот момент, как признал своё особое отношение к Раскольникову и готовность ответить ему взаимностью, что рушило весь мой привычный мирок и тщательно оберегаемые принципы.       Консьержу я кивнул привычно, хоть и не был у Раскольникова давно, и он даже кивнул мне в ответ. «Хороший знак», — подумал я. Лифт дал мне ещё несколько долгих секунд, чтобы посомневаться, но выйдя на нужном этаже я обозвал себя трусом и решительно нажал кнопку звонка. Я столько раз собирался струхнуть и повернуть назад, забыть, вернуться к привычному укладу жизни, и эта перспектива была соблазнительной. С одной стороны. С другой был Раскольников, который после звонка довольно быстро открыл дверь. — Ты? — удивился он и попятился. Вот что за тупая привычка не смотреть в глазок? Будто он сделан для всех, кроме Раскольникова. Хотя именно благодаря этой привычке я и оказался у него дома в тот самый раз, когда Валентина подрядила меня играть в няньку. Иначе бы он мне просто не открыл. — Я, — подтвердил, раз уж признали. — Войти-то можно? — Входи, — Ваня отошел от двери.       Придурь снова перекрасилась в блонд, и этот цвет шел ему поболее всех остальных, а их я у него точно все перевидал. Весь такой цивильный меня встретил, холёный, в белой рубашечке, дорогой туалетной водой набрызганный, морда чистая, свежая. Небось, выспался в поезде, в самолёте-то хрен поспишь с таким коротким расстоянием между нами и Москвой. И даже побриться с утра успел. Не знай я, что Раскольников всегда за собой так ухаживает, подумал бы, что он к свиданию готовился. Судя по себе подумал бы, я обычно так и готовился. Ну, раньше. А к Ване из офиса сорвался, не думая, во что одет, насколько чисто выбрит, и чем от меня пахнет. — Ну, привет, Шварценеггер, — сказал он в гостиной, оглядев мои уже почти внушительные бицепсы в коротком рукаве футболки. — «Сила есть, ума не надо» перешло на новый уровень?       Хоть он и язвил, но смотрел одобрительно. Я тоже прошелся по нему взглядом, пытаясь подметить любые изменения. Ведь ничего же не знал о том, как он жил полгода. Продолжал ли бухать или остановился? По виду сложно было сказать, что у Раскольникова проблемы с алкоголем. Помимо цвета волос в нем визуально изменилась только масса тела. Ваня стал ещё более тощим, чем я его помнил. — Как Москва? — спросил я, потому что пока не знал, что ещё говорить. — Да ну её нахуй, — вдруг резко ответил Ваня. — Больше никогда тебя не послушаю.       И я понял со всей ясностью, что ему там было плохо. Одно дело, когда твои родители уезжают на полгода, но есть любимая работа, знакомый коллектив и заботящаяся Валентина. Совсем другое — оказаться в чужом городе, где никого близкого нет. И вместо терпящих его гадский характер провинциалок и провинциалов в Belli там столичные цацы, которые могли пережевать Ваню и выплюнуть, как нефиг делать. Хотя чужая враждебность Раскольникова колебала мало, судя про прошлому опыту, одно это и успокаивало.       Так или иначе, блудное дитя вернулось домой, и никто его отпускать больше не собирался. И отталкивать. — Не оценила тебя столица по достоинству? — подколол я больше по привычке. — Я не настолько амбициозен, — признался он честно. — Заебался считать, сколько раз мне предлагали согреть чью-то постель.       Я округлил глаза, хотя удивляться, по сути, было нечему. Наверняка Ваня пришелся по вкусу всем, кто видел в моделях не столько моделей, сколько живую грелку для постели. — А ты, выходит, целомудренно отказывался от получения протекции через известное место? — уж больно смешно выглядела в воображении картинка отмахивающегося от приставаний Раскольникова. — Вроде того, — по тону стало понятно, что развивать тему Ваня не намерен. — А здесь как дела? — Ну, Валентина наверняка тебя держала в курсе. Всё как обычно, спокойно и размеренно. Не о чем оказалось рассказывать, в самом деле. Без Раскольникова в Belli было скучно. Или просто мне без него было скучно. — Главный шут уехал, цирк накрылся? — хохотнул Иван, самокритично и одновременно самодовольно имея в виду себя. — А ты что делал, помимо того, что пытался косплеить бессмертного Арни? — он кивнул на мои руки. — Я думал, — прямо ответил я, понимая, что с этого момента разговор перейдёт на нас. «Нас» звучало странно и неправильно даже в моей голове, и я слабо представлял, как об этом разговаривать. — Ого, ты умеешь? — хмыкнул Ваня нервно, так что подъёбка не удалась. — Да, я думал. У меня было предостаточно времени, целых полгода. Браком не сочетался, как видишь, плодиться не начал, — усмехнулся я, цитируя его давние слова. Как будто тот разговор был из другой жизни. — И что надумал? — спросил Раскольников, подходя ближе, но останавливаясь. — Не знаю. Честно говоря, ничего, — ответил я. — Мда, полгода думать и ничего не придумать, очень в твоем духе, Евстафьев, — Ваня поднял большой палец.       Я натянуто улыбнулся. Уже тот факт, что я примчался сразу, как Раскольников приехал (рельсы ещё не остыли, грубо говоря), должен был сказать ему многое. Но он то ли не позволял себе поверить, то ли ещё что. А я не позволял себе вообще ничего. Я растерялся, в голове было пусто. Что говорить, в чем признаваться, где найти нужные слова. «Ну же, помоги мне», — мрачно думал я, смотря на Ваню. Он тоже смотрел на меня, но помогать не спешил. — Ну, я же здесь, — рискнул я. — Это я вижу. Ладно, чёрт с тобой. Давай так: зачем ты здесь? — За тобой, — вот и всё, вот я это и сказал, и даже не умер на месте. — Что ж ты такой тупой-то, Вань? Москва тебе последние мозги отшибла? Раскольников выдохнул по частям. С явным облегчением. — Давно бы так, — он подошел почти вплотную. — С этого надо было начинать, — и тут голос его дрогнул. — Я не буду делать ничего из того, что ты не захочешь. И сможешь уйти отсюда в любой момент, — тараторил Ваня, блестя глазами. — Ты слишком много болтаешь, заткнись уже, — сказал я, пока решимость не пропала, обхватил его ладонью за затылок, вплетая пальцы в пушистые волосы, притянул к себе и сам поцеловал. Инициативный малый, вот какой я, не соврал на собеседовании.       И оценивая новизну ощущений, пока мне крышу не снесло окончательно, я подумал, что стоило сделать это давным давно. Прям вот после той гребаной фотосессии. А потом агонизировать от отвращения, стыда и раскаяния. Чтобы не было этих долгих месяцев в несколько другой агонии. Хотя случись это тогда, на том бы всё и закончилось, а теперь что, теперь было поздно… Теперь всё только начиналось. — Блядь, точно, лучше поздно, чем никогда, — словно прочитав мои мысли, выдохнул Раскольников, выворачиваясь из моей хватки, пока я искал его губы снова, но попадал в подбородок и щеку. — Ваня, как же ты много болтаешь… — мне наконец удалось его заткнуть, и я подтолкнул его к стене, не прекращая целовать. Он цеплялся за мои плечи и футболку пальцами, отпускал, снова цеплялся и оглушительно сопел. Вздумай Лёня снимать нас в тот момент, он бы глумливо поржал, что на романтический этот поцелуй не тянул никак. Гей-Оскара нам бы вряд ли дали, в общем. Но к черту любую романтику, если первый раз оказывается настолько совершенным, что все связные мысли вылетают из головы.       Не знаю, завел бы нас этот порыв куда-то дальше, но не завёл, потому что в наше «свидание» вмешались его родители. Сквозь туман в башке я услышал из коридора: — Ванечка, мы дома!       Раскольников с громким влажным чмоком оторвался от моих губ, отпихнул меня и встал на приличное расстояние, рядом со своими чемоданами. Он тяжело дышал, джинсы слегонца топорщились спереди, на голове шухер. Быстрым движением Ваня вытащил заправленную рубашку из джинсов, что не спасло ситуацию, а наоборот, придало ему еще более расхристанный вид. Я закусил губу. Соблазнительный он засранец всё-таки. И мы, кажется, попались. Его родители вошли в гостиную, отец нёс пакеты из супермаркета, а мать сразу бросилась обнимать сына. — Ну наконец-то ты дома, Ванюш. Потом она повернулась ко мне. — Не представишь нас? — Это Степан, друг с работы, встретил меня на вокзале, помог с чемоданами, — не моргнув глазом соврал Раскольников.       Мать посмотрела на своего растрепанного сына, оглядела мой немного помятый, наверняка безумный и бесконечно палевный вид и медленно кивнула. — Понятно. Приятно познакомиться, Степан. Останетесь на ужин? Отец освободил руки и протянул мне ладонь, которую я крепко пожал. — Нет, он уже уходит, — ответил за меня Ваня, понимая, чем чревато мое присутствие. — Тогда проводи гостя и приходи, мы с отцом по тебе соскучились. — Увидимся завтра, — сказал я уже в прихожей, хотя меньше всего хотелось прощаться. — Неа, завтра окажется, что мне всё приснилось, или ты завтра уже передумаешь. Раскольников грустно улыбался. Вместо ответа я поцеловал его снова, предварительно убедившись, что никто из родителей в коридор не вышел. — Я тебя полгода ждал, — хмыкнул я. — А ты до завтра не дождешься? — Вали уже, — Ваня облизнулся и широко улыбнулся блестящими губами. — Увидимся завтра, — повторил он мои слова.       И я снова оказался выставленным за дверь Раскольниковской квартиры, и хотя я до конца не мог поверить, что сделал то, что сделал, я ни о чём не жалел.