Глава 4.
20 февраля 2014 г., 21:06
До ставших знакомыми до боли новостроек я добрался быстрее обычного, меня подогревала злость. На Валентину, на Раскольникова и совсем немного на себя. Хоть я и виновен в бедах крашеной придури, я всё же отомстил за его подлость, из-за которой меня лишили львиной доли так необходимой зарплаты. И я считал, что «Ванечка» получил по заслугам. Наверное, единственной в агентстве, кто так не считал, была Валентина, вот мне и досталось адово поручение за её хорошее отношение к недоумку.
Консьерж уже не смотрел на меня свирепым взглядом, запомнил поди за столько визитов.
Раскольников не открывал долго. Я успел разозлиться, но потом вспомнил, что ноги у него, должно быть, ходили с трудом. А когда он всё же открыл, и я увидел его, еле стоящего, морщащегося, на лице ни капли макияжа, на ногах смешные плюшевые тапочки, моя злость как-то сама собой испарилась. Передо мной стояла не жертва аборта, не гнида, испортившая мне жизнь в агентстве, а обычный пацан с обычными проблемами. Мне стало жалко Раскольникова. Уместное в этой ситуации, это сочувствие врагу однако же причиняло мне дискомфорт. Как заноза под кожей. Собственно, Раскольников и сам был одной большой занозой.
Увидев меня, он выматерился и собрался закрыть дверь, но я схватился за неё и просунул ногу в щель между дверью и косяком, мешая это сделать.
— Чего приперся, Евстафьев? Позлорадствовать? Ну, далеко же ты за этим ехал из своих трущоб.
— Не кипишуй, меня Валентина прислала.
— Зачем? — удивился он.
Я думал, язык прожую прежде чем скажу это, но выговорил:
— Присмотреть за тобой.
— Присматривают за котиками, у которых хозяева в отпуск уехали, — разозлился Ваня. — С чего она вообще решила, что мне присмотр нужен?
Надеясь, что в моем взгляде достаточно скептицизма, я обозрел его напряженную позу «стою только потому, что держусь за стеночку» и сказал:
— Да вот поэтому, наверное. И она в приказном порядке мне велела приехать, так что не отвертишься.
— Слушай, чувак, — Раскольников зашел с другого угла. — Давай так, ты щас отсюда по-хорошему сваливаешь, а я перед Валентиной тебя прикрываю.
С одной стороны, предложение звучало заманчиво. Я бы нашел более приятное занятие, нежели лицезреть противную физиономию и, хуже того, снова бегать у Раскольникова в прислужках. Но с двух других… Ваня вполне мог пообещать, а потом распять меня перед Валентиной, так что я опять впал бы в начальственную немилость. Но даже если бы он этого и не сделал, моя жалость уже пересилила отвращение. Так что я забил на все «против» и потянул дверь на себя, отпихивая руку Раскольникова и проходя в квартиру.
— Не, убийца бабушек, твоё мнение не котируется.
— Квартира-то моя, — сделал он последнюю попытку воспротивиться. — Щас вызову ментов, скажу, вломился.
— Точняк, вломился без взлома. Квартира твоя, а решение Валентины. Ты лучше спасибо ей скажи и не отсвечивай.
— Охеревший… — пробормотал Ваня, закрывая за мной дверь. — Евстафьев, ты просто охеревший. Наглый уёбок. На черта ты припёрся-то?
Пока Раскольников ругался, я успел скинуть обувь. Последний его вопрос вышел как-то совсем жалобно, что с Раскольниковским образом вообще не вязалось, и я обернулся. Он стоял у двери, держась за ручку, поджимая то одну ногу в смешном тапке, то другую.
— Если ты думаешь, что я неописуемом восторге тут твои несчастья наблюдаю, то хреново думаешь. Мне в хуй не упёрлось с тобой сидеть, здесь ты прав. Но её приказы лично мной не оспариваются. Работа, знаешь ли, дорога. И второй раз по твоей вине я Валентину злить не хочу, — я ткнул в него пальцем. — Поэтому закрой свой рот, ради бога, и вали уже в койку, или где ты там обитаешь. Гостеприимного хозяина можешь не изображать, я сам осмотрюсь.
Раскольников покачал головой и, шаркая тапками, пошел за мной. Я же заглядывал во все двери, находя ванную, туалет, просторную кухню со столовой и объединенный с ними зал с огромным телеком и кожаным диваном. Еле удержался от того, чтобы присвистнуть. Квартирка у Вани была офигенно большая и просторная.
Расположившись на диване, Ваня щелкнул пультом и отвернулся к телевизору, словно давая понять, что меня он замечать отказывается. Такой поворот событий меня не устроил и, вырвав пульт у него из рук, я убавил громкость.
— Правила, Раскольников. Я кантуюсь здесь, помогаю тебе по мере необходимости, но ты ведешь себя уважительно. Хоть намекнешь на прислуживание, как тогда спизданул насчет курьера, пожалеешь. Всё понял?
Раскольников на меня не смотрел.
— Ты всё понял? — я несильно пихнул его в плечо, но в обратку получил по руке так, что отдалось аж в локоть.
— Руки не распускай, — прошипел Ваня. — В моей квартире свои гребаные правила ты устанавливать не будешь. Я этой помощи не просил, и она мне на хрен не нужна. Так бы Валентине и передал.
— Знаешь, что? Сам и передай.
Я вытащил из кармана свой видавший виды сони эриксон, набрал номер Валентины и протянул телефон Раскольникову.
— Сам ей сейчас это и скажешь.
Он посмотрел на меня, будто не веря в то, что сможет освободиться от моей навязанной опеки, и взял телефон. А меня распирала улыбка. Я едва не пританцовывал от предвкушения того, что сейчас попадет не мне. Наверное, я Валентинин характер прочухал за то недолгое время лучше, чем Раскольников, знающий её давно, поэтому я прекрасно понимал, что она ему скажет в ответ на нытьё. В общем-то, так и вышло. Орала Валентина на таких децибелах, что Ваня трубку от уха отнёс на пять сантиметров.
— Помощь, Иван, принимают с благодарностью! Даже не смей больше об этом заикаться.
— Но ты нашла, кого прислать, Тина, — кисло сказал он.
— Прислала того, кому больше всего доверяю, — припечатала начальница. — Тема закрыта, Ваня, поговорим позже. Восстанавливайся, слушайся Стёпу.
Раскольников вернул мне телефон, пристально посмотрев снизу вверх.
— Ты с ней спал, что ли?
— С чего такие выводы? — я не удивился этому вопросу, он возникал в агентстве у всех. Тема с самого начала моей работы в Belli обсасывалась с удовольствием, так что удивляться было нечему.
— Она доверяет только тем, кто составляет её круг. Ты совершенно точно не в её круге, значит, ты делаешь ей приятно в другом месте.
— Каждый думает в меру своей испорченности. Она мне доверяет, потому что я её не подвожу, — ответил я, с досадой вспоминая случай с кофе на молоке.
— Послушный пёсик, — хмыкнул Раскольников. Руки у меня зачесались, так что во избежание эксцессов я швырнул в него пультом и ушел на кухню, инспектировать холодильник.
Раскольниковский пищеблок пребывал в таком же хаосе, как и его жизнь. В холодильнике нашлись рандомные куски пиццы разной степени заплесневелости, полупустая бутылка кетчупа, больше десяти банок пива (дальше не досчитал, после десятой сбился со счёта, если честно) и каменного вида мороженое Лакомка в морозильнике. Стоя напротив всего этого великолепия, я надолго задумался.
— Как ты живешь-то, Ваня? — спросил вслух, хотя Раскольников не должен был меня слышать.
Дальнейшая инспекция полок буфета показала, что питается Ваня по большей части окказионально. Неудивительно, что дух в этом тщедушном теле злой, как бешеная собака. Нельзя быть вечно голодным и добрым.
— Деньги давай, — я вышел в зал, где Раскольников сидел, вытянув пострадавшие конечности на всю длину дивана и смотрел какую-то ересь по телеку.
Он повернулся ко мне и заржал.
— Офигеть. Мало того, что приперся без приглашения, ходишь как у себя дома, ещё и денег требуешь. Степан, ты точно не кражами со взломом занят в свободное от работы время?
— У тебя в холодильнике мышь вены вскрыла. Я бы вскрыл, если бы мне предложили жрать мороженое с кетчупом, запивая всё это пивом. Так что давай деньги, я в магазин схожу.
Видимо, здесь он окончательно понял, что не отделается, и вздохнул.
— Деньги в прихожей, в верхнем ящике комода. Ключи там же возьми, я больше бегать и открывать не буду.
— Прям разбегался… — фыркнул я и пошел снова обуваться. Куртку мне снять так и не довелось, поэтому сборы в магазин были быстрыми. В верхнем ящике комода лежала россыпь из тысячных купюр, небрежно прикрытых парой пятисоток. Меня затопило желчью. Нам с матерью каждая тысяча давалась с трудом, а у этого ушлепка бабло валялось как ни попадя. Взяв пару штук, я вышел и от души хлопнул дверью.
В соседнем доме обнаружился «Перекрёсток», так что далеко идти не пришлось. Обратно я возвращался, нагруженный пакетами так, что один из них случилось держать даже мизинцем, остальные пальцы были заняты. Консьерж посмотрел на меня удивленно, но ничего не сказал, а я сгрузил поклажу в лифт и вздохнул с облегчением.
Уже в квартире, пока я тягал многочисленные пакеты на кухню, Раскольников прокомментировал в своём духе:
— Слышь, Степан, ты не попутал? Ты не Джулия Робертс из фильма «Красотка», чтобы мой кэш на шопинг транжирить.
— Завали, — выдохнул я, отдуваясь. — Если ты привык святым духом питаться, то гостей на хлебе, воде и кетчупе неприлично держать.
— Гостей обычно приглашают, а тебя никто сюда не звал, — отреагировал он.
А потом мы долго молчали, потому что я забивал холодильник и готовил, а он продолжал пыриться в телевизор.
Чтобы помогать маме, я однажды решил научиться готовить, рассудив, что раз у меня с техникой получается, в кухонной науке тоже не должно быть ничего сложного. С математикой и пропорциями я дружил, но в кулинарном деле впервые жестоко обломался, когда в приготовленной яичнице хрустел скорлупой и плевался недожаренным белком. Но потом понял, что главное в этом хитром искусстве — упорство, и спустя несколько месяцев уже мама нахваливала мои котлеты, приготовленные по всем правилам из самостоятельно провернутого фарша. Пельмени и пироги мне всё ещё не давались, но сварганить борщ и второе я мог с закрытыми глазами.
Посуда у Ивана обнаружилась в количестве, что диссонировало с отсутствием какой-либо еды, которую можно было в этой посуде готовить. Но с моим приходом холодильник оказался заполнен ровно настолько, насколько нужно было. Когда из кухни потянуло мясным бульоном из наваристой косточки, на запах приполз Раскольников, молча уселся на высокий барный стул у стойки и так же молча наблюдал за моими действиями.
Волосы его, выкрашенные в такой совершенно неподходящий ему цвет и не уложенные лаками и гелями, напоминали солому. Эдакий милый мальчик из русской деревни. И не скажешь так сразу по этой невинной блондинистой физиономии, что мудак редкостный. Ядом он больше не плевался, неужели благодарность так проявлялась?
Я неторопливо настругал овощи для супа, проверил, как тушится мясо под крышкой, и сел рядом с Раскольниковым.
— Чего о тебе Валентина так печётся? — любопытно было не на шутку.
Он с минуту думал, что ответить. Наверняка в топе ответов стояло что-то типа «Не твоё дело», и это действительно было не моё дело, но потом он медленно проговорил:
— Она с моими предками дружит. В своё время отец вложился в этот её бизнес.
— Да ладно? — мне не верилось, что Раскольников только что сам вручил мне нехилый компромат на себя. — Так ты по жирному такому блату в агентстве тусишь.
— Можно и так сказать, — кивнул он. — А ты нет, выходит?
— У меня-то какой блат?
— Вот я и думал, что ты с Валентиной спишь, поэтому место её референта до сих пор за тобой.
— Все так думают, — я пожал плечами. — Мне надоело их разубеждать. Людям только повод дай посплетничать, они даже собственными глазами потом увидят правду, не поверят.
В этот момент мясо из-под крышки зашипело, пришлось вставать с уютного стула и идти к плите.
Когда всё было готово, я налил суп в тарелку и поставил её перед Раскольниковым.
— Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, — процитировал я любимый фильм и пошел за тарелкой для себя.
Попробовав мою стряпню, Ваня в изумлении поднял брови.
— Слушай, Евстафьев, нахрена ты вообще в агентстве ошиваешься? Давно бы поваром устроился где-нибудь. Пойдешь ко мне домработницей, Степан?
Я ждал этой реплики, буквально ждал.
— Предупреждал я тебя, сука? Предупреждал.
Взяв полную Раскольниковскую тарелку, я опорожнил её над раковиной. Жалко было, своими руками ведь готовил, но не проучить недоумка я не мог.
— Эй, ты что творишь?! Оставь в покое нектар богов!
Раскольников неуклюже сполз со своего стула, доковылял до плиты и налил себе новую порцию. Верно истолковав мой взгляд на вторую тарелку, он прижал её к себе, как родную.
— Обиделся, что ли? Ну, извини, не умею я комплименты делать.
А-а, так это был комплимент по-раскольниковски? Меня пробило на ха-ха.
— Ладно, на первый раз прощаю. А ты чего сам-то не готовишь? Не царское это дело? — издевнулся, но уж очень он напрашивался.
Ваня красноречиво на меня посмотрел из-под блондинистых лохм.
— Я? Готовить? Издеваешься, наверное.
Глядите-ка, въехал.
— А когда дома мать, она готовит?
Раскольников не удержался от смешка.
— Моя мать? Нет, она не для кухни. Когда родичи дома, готовит кухарка.
— А когда в отъезде?
— Когда в отъезде, они её с собой забирают, — хохотнул Ваня. — Родители у меня по полгода за бугром живут, она с ними катается. Им хорошо, и ей кайф.
— А чем вообще твои предки занимаются?
— Покупают недвижимость за рубежом, а потом сдают за дикие бабки богатым русским туристам. Не пионеры они в этом деле, но бизнес процветает. Сейчас они уехали Тай осваивать, говорят, непаханое поле.
— Круто тебе… — протянул я. Наверное, имейся у меня такой рай на земле, я бы его ни на что не променял.
Ваня как-то странно хмыкнул.
— Ну да, круто. Хата вечно свободная, деньгами сорю, веду разгульный образ жизни. Круто — хорошее слово.
«Только рядом никого нет», — подумалось мне. — «И помочь некому, случись что».
Тогда пришло понимание, что нет, променял бы. На нашу с мамой давным-давно не ремонтированную двушку, где мы были счастливы, поддерживая друг друга, как семья. И совсем не как Раскольниковы-старшие, которые бросали сына так надолго, пусть он и взрослый уже.
Может, поэтому он такая гнида приличная? Вырос без родительской любви и заботы, озлобился, теперь со всеми ведёт себя, как мудак. А я-то сначала думал, что это деньги его испортили.
— А как ты один думал справляться? Если бы не прислала меня Валентина, — я кивнул на опустевшую тарелку, и потянувшаяся за добавкой рука Раскольникова остановилась на полпути.
— Степан, я уже говорил, что помощь мне не нужна, я с восьмилетнего возраста один справляюсь со всем, как только родители начали этот бизнес. А забота Тины о слабых — её пунктик. Тебя же она взяла, мальчик с улицы.
— Угу, — я покивал. — Приятного аппетита. К мясу картошка в другой кастрюле.
Сидеть с Раскольниковым мне расхотелось, поэтому я ушел с кухни и направился на столь любимый им кожаный диван в зале. В спину мне прилетело тихое «спасибо».
