Случай в Belli Modelli

      Ближе к вечеру я засобирался в инст, а Раскольников даже от телевизора оторвался, чтобы с надеждой спросить: — Неужели свалишь наконец? — Ненадолго, так что не сильно радуйся. Ключи я возьму? Чтобы ты не бегал, — всё-таки не удержался от шпильки. — Возьми, — пожал он плечами и снова уставился в ящик.       А я задумался. Как-то слишком спокойно Раскольников воспринял необходимость делить со мной крышу на неопределенное время. Чересчур быстро он смирился с тем, что человек, которого он, по его словам, презирает, будет жить в его квартире, пользоваться его вещами, вторгаться в личное пространство. Такого Раскольникова я не узнавал.       А потом пришла мысль, что я его вообще, по сути, нихрена не знаю. А если он реально кактус только в обществе, но дома колючки постепенно отпадают? Я не знал, чего от этого субъекта можно ждать, пока он в одну минуту кроет меня матом, а в другую говорит, где лежат деньги и ключи от квартиры, демонстрируя таким образом доверие. Или безразличие? Когда столько денег раскидано просто так, кто знает, может, ему просто плевать, что они пропадут. В общем, весь Ваня был как непредсказуемая химическая реакция: не знаешь, где сработает гладко, где зашипит, а где вообще рванёт.       По дороге в инст я позвонил маме и сообщил, что ночевать домой не явлюсь. Это был первый ночной «загул» года за два, наверное, поэтому мама ожидаемо удивилась. — Почему, Стёпа? — Другу нехорошо, а помочь некому, надо с ним посидеть, — объяснил я, кривясь от того, что приходится врать матери. Она не поняла бы, что я отправился ночевать к человеку, которого не то что другом не считаю, а почти на дух не переношу. И уж точно не поняла бы того, что именно я был причиной его «плохого самочувствия».       Моя мама подлостей не прощала никому, а уж за такое она вообще бы со мной очень долго не разговаривала… И если я не хочу маминого разочарования, лучше мне не исповедоваться ей в своих прегрешениях. — Толику? — спросила она, решив, что этот друг — мой старый приятель со школы. — Нет, с работы один парниша. — Я рада, что у тебя появились друзья на работе, — по голосу чувствовалось, что мама улыбается. Мне от стыда захотелось под землю провалиться. — Только звони мне, Стёп, чтобы я не волновалась. — Хорошо, мам, счастливо.       На этом моя натянутая как стрела во время разговора с матерью совесть немного расслабилась. Но в институте вернулась в напряженное состояние, потому что я весь извертелся, думая, как там Раскольников один. И этот факт меня откровенно удивил. Из ненависти и жгучего желания мести моё отношение к уёбищной модельке как-то пугающе незаметно трансформировалось в жалость, а теперь и вовсе в беспокойство. Приехали, Степан, конечная. Где-то головой ударился, наверное, а где, не помню.       С напичканным матаном мозгом я вернулся в район новостроек, чуть было не проехав остановку для пересадки и не отправившись по привычке в сторону дома. Но совесть так выла и стенала, что кривись, не кривись, а ехать пришлось именно домой к врагу. Обнаружился враг на диване, будто и не вставал с него, всё так же лупил зенки в телек. — Вернулся? А я надеялся, что тебя там хоть автобус переедет, — скучающим тоном выдала жертва аборта, хотя морда была какая-то загадочная, прям как у кота, когда мясо хозяйское сожрёт. — Ты от зомбоящика принципиально не отлипаешь? — гадость на гадость вместо приветствия, прелестно. — Нечем больше заняться, специально себе мозг разжижаешь? Теперь понятно, почему ты такой дебил. — Да нет, я много занятий могу найти обычно, но сегодня что-то ничего не хочется, — загадочная морда перестала быть загадочной и вытянулась, стоило Раскольникову посмотреть на свои ступни в повязках. — Не дави на жалость, — фыркнул я. — Болит, что ли? — Нет, блядь, чешется. Сам попробуй себе в обувь химии насыпать и проверь, как ощущения.       Стыдно стало до шума в ушах. Кровь прилила к лицу, и я поспешил ретироваться в ванную, буркнув что-то про «пойду отлить».       Если бы совесть была отдельно существующим органом в теле, я бы уже корчился от боли на полу. Когда я этот идиотизм задумывал, совсем не ожидал, что буду так раскаиваться в своем поступке. С языка уже готовилось сорваться признание в том, кто в раскольниковских страданиях виноват, но я так прекрасно понимал, чем мне это грозило, что от глупости удержал инстинкт самосохранения. Вместо этого я умылся холодной водой, вышел в гостиную и спросил у Вани: — Что тебе надо? — В смысле? — он непонимающе похлопал глазами. — Чтобы это вылечить. — А-а… Врач что-то такое написал на бумажке, я не вчитывался. — Не вчитывался он… — проворчал я. — А как лечить собирался? — Никак, вообще-то. Я планировал отлеживаться дома и надираться с тоски. От его честности и очередного укола вины у меня челюсть свело. — Где бумажка? — В кармане штанов, в моей комнате. Хочешь покопаться?       Я не стал отвечать и отправился искать его комнату методом исключения. Получилось успешно. Узнал больше по стене, задрапированной огромным листом белой бумаги, осветительному оборудованию, штативу для камеры и высокой табуретке. Интересно было, часто ли Ваня дома снимается, но раз жильё позволяет, почему бы и нет.       Комната у Вани была такой же огромной, как и вся квартира. Над кроватью с балдахином (нет, пардон, это больше походило на траходром с балдахином) я ржал как ненормальный пару минут. Опять стало интересно, раз Ваня модель, он и в порнухе снимается? А то из этой кровати отлично вышла бы мини-порностудия. Поняв, о чем я думаю, ржать я перестал. Раскольников и порнуха — это явно не те вещи, которые стоило бы совмещать в собственных мыслях. Нездоровая фантазия сразу начинала уводить дальше — в размышления о том, с кем и в какой роли оказался бы Раскольников в этом порно-ролике, потому что с его ориентацией и предпочтениями всё было крайне туманно. После Санька-Сандры из инста меня вряд ли могло что-то напугать, но мало ли, вдруг у Раскольникова помимо несносного характера и ебанутой работы какие ещё девиации имеются…       Помимо чудной кровати в комнате оказалась гардеробная, прям такая, как в американских фильмах, отдельная комнатка, набитая барахлом и косметическими прибамбасами. Там было до хрена пар всевозможной обуви, шмоток до потолка и даже парики. Настоящее царство модельного порока. Иначе обозвать это великолепие я не мог. Штаны, в которых звезда сцены был на вечеринке, нашлись на полу, как ни странно. Видимо, так хреново было их обладателю, что аккуратно убрать сил не имелось. В заднем кармане лежала сложенная втрое бумажка, где вполне сносным почерком предписывалось всё то, что Раскольников должен делать со своими ногами. — Я пойду, в аптеку сгоняю, — подошел я к хозяину квартиры, снова складывая бумажку. — Как хочешь, — он даже не шевельнулся, продолжая смотреть в экран телека. Только взгляд был такой отстраненный, что я засомневался в том, что он хоть что-то там видит. Очевидно, настолько бездарно Ваня время проводить не умел, и телевизор служил ему хотя бы каким-то фоном. А ещё я со своими подколами про зомбоящик…       Я так сильно заебался за один день куда-то мотаться и постоянно чувствовать себя виноватым, что настроение уже достигло отметки «ниже некуда», однако всё же упорно пыталось опуститься ещё. Но стоило мне вернуться с аптечным пакетом, как Раскольников на этот раз встретил меня почти дружелюбными словами: — Давай выпьем? Всё равно завтра не на работу ни тебе, ни мне. Тебя Тина освободила наверняка, а у меня заказ сорвался, — в голосе явственно слышалась досада. — Есть отличная текила, прямо из Мексики приехала. Удивил так удивил… Так выпалил всё это, репетировал, что ли? — Ты алкоголик, — озвучил я свои давние подозрения и сел в кресло напротив него. — Я тебе обезболивающие принес, с ними не побухаешь. Иван смерил меня презрительным взглядом. — Нет уж, химию вовнутрь я точно принимать не собираюсь. Я в состоянии терпеть. — Странно, я думал, вы все модельки слабенькие и плаксивенькие, — развеселился я, поневоле проникаясь уважением к Раскольникову. — А что текилу, а не пиво? У тебя холодильник им забит. — Пиво для друзей, я его не пью. — А у тебя они есть, друзья-то? — хмыкнул я и только после понял, что прозвучало жестковато. — Есть, — коротко ответил Иван, не отреагировав на бестактность. — Неси текилу. И лайм. Ты ведь принес лайм, дитя трущоб? — Ты не заказывал. Но я купил лимон. — Умный ты, Стёпа, всё-таки, — вздохнул Ваня. — Ну хоть лимон. Тащи всё.       И мы выпили. Текилы оказалось много, закуски не было вовсе, кроме оставшегося с обеда мяса, поэтому мы сначала скорбно помолчали, подъев единственный лимон, а потом Раскольникова начало развозить, и вскоре мы уже болтали «за жизнь», как-то забыв о «военном положении». — Эта сука, кто бы это ни сделал, добилась своего, из игры меня вышибла, — досадливо сказал Раскольников, сев по-турецки, подтянув к себе пострадавшие ноги и аккуратно трогая большой палец с побелевшей кожей, скривившись от отвращения и боли. — А зачем тебе вообще работать? — удивился я. — Только попроси, тебе предки всё обеспечат. — Тебе, Степан, не понять. У вас, нищих, работа изначально — поиск средств для существования. А при доходах моей семьи без какого-то занятия ты чувствуешь себя таким ненужным дерьмом, что выходов всего три. — Каких? — после текилы я был добрый и даже не обиделся на «нищего». Чего на правду обижаться. — Повеситься от скуки, но жить всё же круче. Нюхать или колоться, но мне безвольным животным быть неохота. Или вот пахать, как угодно, как умеешь, но работать. И даже этого меня лишили, сволочи.       Меня снова легонько укололо стыдом. Он это делает не для того, чтобы кому-то что-то доказать или выпендриться своей внешностью. Он работает потому, что хочет жить. Не существовать на отцовское бабло, а жить, двигаться, карабкаться. Это пошатнуло мои стереотипы о состоятельных людях. И о Раскольникове в первую очередь. Я-то думал, что он просто очередной богатый выблевок моды без собственного мнения и стремлений. — А какая разница, если ты работаешь со скуки? — тем не менее, не задеть я не мог. — Всё равно пользы обществу не приносишь. Славы тебе тоже не видать, не здесь, по крайней мере. — Себе пользу приношу. Я живу, — коротко ответил Раскольников, проигнорировав мои слова о славе. — Живешь только тогда, когда есть занятие. У тебя в этом плане всё на мази: работа, постоянная погоня за деньгами, учеба. Я вдруг вспомнил о задании и о том, что мне некогда и негде будет его сделать. — Слушай, кстати об этом. У тебя ведь есть комп? Мне нужно домашку сделать завтра, позволишь воспользоваться? — просить что-то у Раскольникова было ударом по гордости, но учёба казалась важнее. — У меня есть вай-фай, подключи свой планшет или что у тебя там, ноут, и пользуйся инетом со своего. Мне стало смешно. — Ты шутишь, наверное. Планшет рабочий, туда проги нужные не поставить. Ноута у меня отродясь не было. У меня даже дома компьютера нет, о чем ты вообще? — я расхохотался. Почему-то признаваться Ивану в собственной «нищете» и не чувствовать себя униженным под текилу оказалось много проще. — Я комп уже несколько месяцев собираю, те пять штук штрафа как раз пошли бы на новую материнку и другое железо, но «даже этого меня лишили, сволочи», — передразнил я Раскольникова и заржал ещё сильнее. Он посмотрел на меня внимательно и без тени улыбки, мой смех его не заразил. — Я не знал. — Само собой, — а я лыбу стереть с лица не мог. Вместо вредного «твои проблемы» у Раскольникова получилось вполне даже понимающее «я не знал». За это следовало выпить ещё. Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь вполне искренне, и что мне весело и хорошо, даже несмотря на тему разговора и на вынужденную компанию, которую сложно было назвать приятной. Но вот за текилу ему можно было сказать спасибо, конечно. Где бы я ещё так пафосно напился, не знаю. Я потянулся за бутылкой, чтобы налить ещё, но вдруг почувствовал, что что-то мешает в кресле. Нащупав под задницей пакет из аптеки, я кинул его в Ивана. — На, обработай, — и удивился, когда он отложил его в сторону. — Не буду. — Чё за упрямство? — Это не упрямство, я не знаю, что и как делать надо, — проскрежетал Иван. Сразу вспомнились жалобы девочек на то, что Ваня любит поучать. Прав был Бернард Шоу со своим «Кто умеет — делает, а кто не умеет — учит других». — Вот это поворот. А кто хвастался, что с восьмилетнего возраста сам со всем справляется? Там нечего уметь: полил, намазал, перевязал. Ну, давай я тебе помогу сейчас, потом сам. — Ещё чего, нахуй надо! — вызверился Иван, но физиономия выглядела какой-то затравленной. Мне вспомнились собственные мысли о том, что показывать мне свою слабость для Раскольникова будет крайне дискомфортно, и попытался подсластить пилюлю. Своеобразно… — Мне тоже не в кайф с тобой возиться, но раз врач сказал надо, значит, надо. Так что не ломайся, как девочка. В меня уперся ненавидящий взгляд. — Если ты думаешь, что я тебе бухому доверю свои конечности, то ошибаешься. Я хмыкнул. — Не волнуйся, это можно сделать в любом состоянии. И не такой я пока и бухой. Снимай повязку.       Я присел на корточки рядом с диваном и велел Раскольникову вытянуть ногу. Когда на пострадавшую ступню полилась жидкость, он от неожиданности и холода дернулся и потянул ногу на себя, но у меня даже несмотря на опьянение сработал рефлекс, и я вовремя схватил его за щиколотку, прижимая и удерживая конечность на месте. Раскольников матерился сквозь зубы, пока я пытался обработать всю поверхность ступни, а потом обильно побрызгал спреем. — Так и сиди пока, попозже замотаю. — Спасибо, — процедил он. — Не за что. Беспомощный, — не удержался я от смешка и получил пинок ногой, вымазанной в пене. Отряхнув штаны, я врезал ему диванной подушкой по животу, и у нас вышел короткий неравный бой, потому что раскольниковская свобода действий была весьма ограничена. Решив больше не травмировать его и так уязвленное самолюбие, я предложил ещё выпить.       Под конец бутылки Иван так расчувствовался, что я услышал: — Сам не знаю, почему я тебя гнобил с первой встречи, ты вроде даже не дерьмо. За твою борзость, наверное. Критической ошибкой в тот момент было решение выпить следующую рюмку. Я поперхнулся от Ваниной наглости, текила попала не в то горло, и из глаз натурально брызнули слёзы. Раскольников даже привстал, дотянулся до меня и от души вдарил ладонью меж лопаток. Я отпихнул его руку, откашлялся и посмотрел на довольное лицо. — Мою борзость? Ты сейчас допиздишься, сам себе перевязку делать будешь, наглый гондон. Борзый был ты с самого начала, со своей раскрашенной педовочной рожей и уёбищным поведением. — А тебе надо было подумать, на кого рот открываешь, — веселился Раскольников. — Наехал на меня, жалкий курьер. И он зашелся хохотом, запрокидывая голову и показывая все свои тридцать два и пломбы заодно. У меня не нашлось сил злиться на эту пьянь.       После перевязки я посоветовал Раскольникову валить спать, потому что времени было полно, да и он уже набрался под завязку. — Не, я отсюда уже не встану, — уверенно сказал он и вытянулся на диване. — Если хочешь, можешь меня в спальню на ручках отнести, — и пьяно расхохотался. — Нет уж, на ручках я тебя никуда не понесу. Ладно, а мне какую комнату можно занять? Раскольников смотрел и улыбался. Он за этот день свою норму по хорошему настроению перевыполнил точно. Я его таким в Belli никогда не видел. — Твоё кресло раскладывается, — сообщил он, и я не понял, был ли это ответ на мой вопрос, но встал и подёргал нижнюю часть кресла. — Не ломается, я сказал, а открывается, — снова заржал Раскольников. — Нажимаешь внутрь, приподнимаешь и тянешь на себя. — Нормальную кровать мне принципиально не предложишь? — хмыкнул я, всё-таки разложив кресло и вытаскивая из-под Вани одну из подушек. — Не-а, тебе к аскетизму не привыкать, — зевнул он и закрыл глаза. — Как-нибудь приглашу тебя в гости, поймешь, как ошибаешься. — Договорились, — сонно проговорил Ваня и, кажется, сразу отрубился. А у меня сна не было ни в одном глазу. Ошибался и я. Сильно ошибался в Иване Раскольникове.