Случай в Belli Modelli

      Однако утром я понял: нет, показалось, не ошибался. Сучий режим у него с рассветом включался, что ли? Будто и не общались нормально, будто не пили вместе, утром Раскольников вернулся в своё привычное расположение духа и угощал меня издёвками через предложение. Началось с того, что он бесцеремонно разбудил меня, закидав диванными подушками. — Вставай, Степан, работа у сиделки, знаешь ли, ответственная и активная, так что поднимайся и иди меня обслуживать. Я не до конца проснулся и не аккумулировал ещё свои способности словесно обороняться. — Я тебе не сиделка, — выдал я, с трудом разлепляя глаза. Текила, ох… — Сиделку нанимают, когда даже поссать самостоятельно не могут сходить. — Не-ет, тот день, когда я попрошу тебя помочь мне сходить поссать, станет последним, — фыркнул Раскольников, не уточнив при этом, для кого он станет последним: для него или для меня. — Вот именно, так что я тебе не сиделка, — повторил я. — Скорее, я менеджер по контролю за твоим комфортом. Я уже тоже смирился со своей ролью и положением, так что уже даже шутил на эту тему спокойно. — Да хоть нянечкой назовись, — хохотнул Ваня, — но от обязанностей тебя это не освобождает. Иди, завтрак готовь. Освоился как быстро, гад. Уже нашел плюсы в моём присутствии, эксплуататор несчастный.       Но в целом, утро началось довольно мирно и без происшествий. Без драм, я бы сказал. До звонка Валентины Николаевны. Здесь-то драма разыгралась нешуточная. Потому что начальница вконец охуела и даже этого не стеснялась. — Стёпа, у нас тут аврал, я без тебя не справляюсь совсем, но это не главное. У нас срочный заказ, под печать, очень соблазнительный. Но никого из свободных моделей сейчас найти не могу, только Ванечка дома. А там два мальчика требуются. Стёпа, ты фотогеничен, мы уже успели в этом убедиться на корпоративах. Снимешься с Ваней? Заплачу за это отдельно, конечно. — Но я же не модель, — проблеял я, не соображая, как отбрехаться от второго за два дня подряд дебилизма, которые начальница роняла на мою голову. То нянечкой поработай, то моделью — нихреновый такой диапазон амплуа для простого секретаря. Мне не столько платят, чтобы так использовать. А дальше что, я дачу Валентине копать поеду? — Ничего страшного, что не модель. Наш фотограф и Ваня тебя всему научат, всё покажут, как и что надо делать. Я Лёню пришлю, кстати, он вообще гениален у нас. Ты просто согласись. — А для чего сниматься-то надо? — вот этот вопрос нужно было задавать первым… — Наш местный журнал для секс-меньшинств с ограниченным тиражом заказал фотосессию с двумя мальчиками. Никакой эротики, чистая романтика, даже раздеваться не нужно. Я не знаю, как мне хватило терпения дослушать эту хуйню до конца и только потом рявкнуть: — Нет! Ни за что! Такое даже не просите! Издеваетесь, что ли? Я не педик никакой! — Стёпа, для того, чтобы что-то изобразить, необязательно этим чем-то быть, — голос Валентины охладел на пару градусов и прибавил металла. — Думала, ты научишься этому за столько времени работы у меня. Не хотелось бы тебе лишний раз напоминать о том, что я советовала меня не разочаровывать. Мы сейчас в сложном положении, ты обязан меня выручить. Иначе зачем мне тогда помощник? К тому же, это будет оплачено.       И она назвала сумму. И я мысленно взвыл. Прибавка к жалованию, прилетевшая на халяву ниоткуда. Поступиться своими принципами и сыграть в гомо-игры с Раскольниковым или послать Валентину искать другого дурака и испортить себе карму надолго вперед? Стиснув зубы и затолкав подальше честь и гордость, я ответил: — Хорошо, но только если у этого дерьма действительно ограниченный тираж. Мне не хотелось бы так опозориться перед знакомыми. — Не волнуйся, они для своего тесного круга это делают. Ждите Лёню к трём. И Валентина повесила трубку, не успев узнать, что я думаю по поводу её совета не волноваться. Раскольников, слышавший разговор и наблюдавший за мной, смеялся чуть ли не до слёз. — Ты бы своё лицо видел, — надрывался он. И меня осенило. —Ты знал! — я подошел и схватил его за грудки. — Ты знал и не сказал мне! — Знал, конечно, Тина мне первому позвонила, с утра пораньше. Я её предупредил, что ты не будешь рад, и посоветовал надавить на материальную сторону дела. Она воспользовалась моим советом, как видно. И он снова расхохотался надо мной. А я отпустил его, толкнул и вытер руки об штаны. — Твою мать. А чему тут радоваться? Гомосека изображать, много радости, блядь. А ты прям лояльный такой, сам пидор, что ли? — Я лоялен к деньгам, — цинично ответил Иван. — Какая разница, где сниматься, если за это платят? — А в порнухе бы снялся? — вдруг слетел с языка вопрос, интересовавший меня ещё с предыдущего дня. Раскольников усмехнулся. — Смотря с кем, и смотря сколько бы предложили. — А с кем бы снялся? — продолжил я спрашивать, не особо думая, зачем мне нужно это знать. — Если ты так намекаешь, не снялся бы я с тобой в порнухе, то однозначно нет. Некрофильское порно вряд ли будет пользоваться большим спросом на рынке. — Почему некрофильское? — не понял я. — Потому что ты, Степан, сдохнешь сразу от такой перспективы, — хохотнул Ваня. — И давай уже закроем тему порнухи, меня всё равно туда не звали. Пока, — добавил он и усмехнулся. — Иди, что ли, голову помой, чтобы на человека быть похожим. Он вдруг подошел ко мне, прихрамывая, почти вплотную, опустил голову и принюхался к моей рубашке. — И у меня в ванной есть дезодорант, — добавил с ехидцей. — Раздеваться тебе, конечно, не надо, но пожалей меня хоть чуть-чуть, прими душ. — Иди нахер, — обозлился я, но больше от того, что смутился. Раскольников выставил меня свиньей, с которой ему будет неприятно находиться рядом во время съемки. Не то чтобы меня сильно ебало его мнение, и падать в его глазах мне уже, видимо, было некуда, но осадок всё равно остался.       И я пошёл готовиться к самому большому позору в своей жизни. Шёл второй день унижений.       Фотограф действительно приехал к трём. Втащил в прихожую чемодан со всем своим оборудованием и радостно нас поприветствовал. Крупный бородатый мужик, которого я бы с большей вероятностью ожидал увидеть на байке или в баре, но никак не по ту сторону объектива.       Лёню я знал, но видел в агентстве не часто, он специализировался на съемках какой-то муры. Вот такой вот, видимо, муры… Я твёрдо решил, что обязательно перестану его уважать. Сразу, как перестану уважать себя за то, в чем собираюсь принять участие. По-детски хотелось закрыть глаза и попросить: «Мама, забери меня отсюда». Но я уже согласился, поздно откатывать.       Пришла злость на себя, что Валентина мной крутит, как хочет. Понимает прекрасно, что я не могу себе позволить это место работы потерять, и пользуется этим. В ультимативной форме давит, угрожает, подкупает, а придурь крашеная ей помогает. Ему-то это зачем? Съемки эти дурацкие пидорские. Ну ладно, ему поработать охота, а я при чем? Чтобы он удовлетворил своё превосходство, поиздевался лишний раз? Наверняка.       После его жалобы на пропахшую потом рубашку я побрызгался всеми мужскими средствами, что нашел в ванной, чтобы он не пиздел больше, утонченный такой, блядь. Утонченный ходил и морщился, пару раз чихнул, и мне даже показалось, что с одним чихом у него вылетело слово «быдло».       Лёня обозрел нас, почесал щетинистый подбородок и сказал: — Короче, задача у нас такая. Клиент хочет двух влюбленных юношей в уютной бытовой обстановке. Всё исключительно естественно, никакого грима, дополнительного света, всё по-домашнему. Ненатуралам захотелось натуральности, кароч. И тут у нас проблема, я так понимаю. — И не одна, — буркнул я. — Вы оба не голубенькие, модель с опытом у нас только Ваня, а Стёпа вообще позирует только перед Валентиной, изображая работника месяца. Мы все дружно поржали, обстановка немного разрядилась. — Сейчас будете неукоснительно соблюдать мои указания, тогда, может, и выйдет чего. А ты, Степан, жопу порви, но постарайся. — Эй, давай только без таких громких слов в съемках для гомосеков, — осадил я его. Раскольников тихо хихикал в сторонке. — Лёня учился на режиссера, но потом что-то случилось, теперь просто фотает. Мужик дельный, слушай его, правда, — шепотом сказал он мне, пока Лёня разбирал оборудование. Я сильно сомневался, что нам всем это поможет, но кивнул, соглашаясь. — Итак, первый кадр — обнимашки. Поза невинная, как моя младшая сестра. Ты, Ваня, встань позади Степана, прижмись к нему и обними за шею одной рукой, за пояс другой. — Не, пусть лучше он обнимает, — перебил Ваня, прищурившись. — Что, Ванюш, пассивчиком решил быть? — хохотнул Лёня, подмигивая. — А ты на мою рожу-то посмотри, — иронично ответил Раскольников. — Потом на его, — кивая на меня. — Тут ежу понятно, кто пассивчиком будет. С самокритичностью у Ивана явно было проще, чем мы с Лёней оба ожидали. Я постарался не думать о «пассивчиках» и о Раскольникове в этой роли. — Ну, я не ёж, и мне непонятно, кто в вашей паре ведёт, — ухмыльнулся Лёня, хотя по нему было видно, что Раскольников его смутил. — Мы не пара, — я и не знал до того момента, что умею рычать. — Пока вы перед моим объективом, вы пара, а остальное потом выясните, — отрезал Лёня. — На позицию, — скомандовал он бодро.       Я зашел Раскольникову за спину и попытался выполнить Лёнины инструкции. Выходило плохо. Руки не слушались, обнимать Ваню я не мог. Я его едва сутки вытерпел на расстоянии метра, а тут такой близкий контакт. В конце концов, я просто обхватил его, как пятиклассник партнершу по танцам, широко и неумело. — Плотнее прижмись! — остался недоволен фотограф. Раскольниковские патлы щекотали мне нос, и я подул на них, надеясь сдуть со своего лица. Ваня дёрнулся, как ошпаренный, в моих руках и прошипел: — Твою мать, не делай так больше. — Напугал? — усмехнулся я. — Не отвлекайтесь, оба! Стёпа, руку ниже, на живот в районе пупка ему положи.       Я возмутился, но опустил руку, пройдясь при этом нечаянно по напряженным мышцам пресса. Раскольников со свистом втянул воздух. Значит, не мне одному это всё неуютно. — Расслабь пальцы, ты мне сейчас синяков понаставишь, — сказал Ваня, подергав меня за левую руку. — Вот именно, Стёпа, ты держишь любимого человека, а не мешок… —…с дерьмом, — не удержался я от уточнения, за которое и получил под дых острым локтем.       Съемку пришлось остановить, пока я вперемежку с матами восстанавливал дыхание. Но когда мы снова встали в позу, обнимал я его за шею уже более расслабленно. — Так, Стёпа, подбородок Ване на плечо поставь. Уютненько устрой его, расслабься. Нет, ты голову не на гильотину положил, а на плечо бойфренда. Уютненько, я сказал! Глазки влево и чуть-чуть вниз. Полуулыбку изобрази. Не оскал, а полуулыбку. Не так широко, ты не Чеширский кот, а Степан-я-не-умею-позировать. Ваня, теперь ты. Дай мне немного профиля. Слегка повернись, посмотри на него с нежностью. Подбородок повыше немного. Ваня, ты видишь разницу между нежностью и отвращением? Я что сказал?       Пока мы упражнялись в мимике, Леонид явно получал удовольствие от наших смешных физиономий и творческих мук. — Фу-ух, отснял несколько кадров. Можно отдохнуть пока. Не вспотели? — язвительно спросил Лёня наконец. — Потому что у меня уже просто спина мокрая. Я вместо ответа сжал локоть посильнее, превращая объятие в удушение, и снова мне прилетело локтем в живот. — Да, теперь можно отдохнуть, — сказал Ваня, освободившись из моей хватки. — А то Степана сейчас удар хватит. А у меня ноги разболелись, блядь, — ругнулся он с досадой. Я без всякой задней мысли подвинул к нему стул. — Садись. И Ваня, и Лёня посмотрели на меня одновременно. Лёня хитро, Ваня недоуменно. — Какой заботливый у тебя бойфренд, Ванюш, — ехидно прокомментировал Лёня. — Я такого же хочу. Я показал ему фак, а Раскольников ухмыльнулся, но сел. — Сейчас сложнее будет. Поза «на диване» потребует от вас всей сосредоточенности. Зато Ване не придется больше стоять, всё лёжа будем делать. Ну, вы лёжа, я не присоединюсь, наша тема сегодня не тройничок, — продолжал «искромётно» шутить Лёня. — Пассивчик Ваня ложится на диван, Стёпа, ты сверху. — Что сверху? — в ужасе спросил я. — На него сверху ложиться? — Ну, не совсем прям на него, но полулежать ты должен. Держись на руках. Стёпа, ну ей-богу, ты как девственник. С бабами ты за закрытой дверью и с выключенным светом под одеялом чпокаешься? — возмутился Лёня. Я наверняка покраснел. — Одно дело с бабами, а тут это… С ними я театральные шоу с элементами эквилибристики на диване не устраиваю. — Давай, Стёпа, раньше залезешь, раньше встанешь, — усмехнулся Раскольников. До того момента я думал, что хуже уже быть не может. «Залезая» на Ваню, понял: может, ещё как может. — Что за взгляд, Иван?! Больше страсти! — взвыл фотограф. Глаза, которые на меня смотрели, были какими угодно, но не страстными. Холодными, колючими, сосредоточенными — вот более точные определения. — Взгляд, Ванечка, взгляд! Ты ему дать хочешь, а не убить. Я не выдержал и тихо рассмеялся, спросив: — Ты хочешь мне дать? — Да, — жарко и томно выдохнул он, выгибаясь под моими руками. Но не успел я изумиться, как он злобно добавил. — В глаз! И подумав немного, решив что-то для себя, видимо, сам начал давать мне ЦУ: — Хватит на мне отжиматься, ты не норматив по физре сдаешь! Руки расслабь, левую наверх, мне под шею. Вот так. Пытаясь не ржать, я выполнил требования и подсунул ладонь под его голову. А чтобы ублюдку жизнь малиной не казалась, сгреб его волосы на затылке в кулак и потянул вниз. От неожиданности он охнул и поддался, запрокинув голову, а фотограф снова взвыл, но уже от восторга. — Степан, да я ошибся, у тебя прирожденный талант! Какой кадр получился! Раскольников пообещал мне взглядом все круги ада и продолжил играть в режиссера: — Ногу поставь вот сюда, между моими. Только яйца мне не отдави коленом, постарайся уж.       Я бы посмеялся, если бы всё не было так плачевно. Я пытался убедить себя, что это совсем-совсем не интимно — то, как я касаюсь парня. Что ничего страшного нет в том, что это парень сейчас подо мной в позе «поимей меня», а не девушка. О том, что этот парень — злоебучий вездесущий Раскольников, думать не хотелось вдвойне. В общем, я тщетно пытался обещать себе, что это всё пройдет, и я смогу забыть. И смогу Раскольникову в глаза смотреть после такого. — Стёпа, жопу не отклячивай так, поплавнее движения, упрись в диван коленом. А то реально стоишь так, будто сейчас подгребешь его к себе и ебать начнешь. А у нас ведь романтика, романтика! Мне захотелось медленно убить Лёню, а потом сдохнуть самому. Потому что стыдно было, поза неудобная, комментарии фотографа — один пошлее другого, а Раскольников ржал. — С вами, блядь, на физкультуру можно не ходить, сразу в гимнасты записываться. Как жопу не отклячивать, вы это как себе представляете? — я злился, очень старался не пыхтеть и не упасть прямо на Ивана. — Ну приляг, что ли, немного, — сочувствующе сказал Ваня, пытаясь держать серьезную мину. — Вес перенеси на одну руку и опусти корпус чуть-чуть. Во-от! Лёня, снимай быстрее! — Что снимать-то? У Степана цвет лица такой, будто он на толчке уже давно и безрезультатно. Прикрой его ладошкой, что ли.       Ваня поднял руку, почти невесомо касаясь ладонью моего лица. Я отреагировал на ласку совершенно инстинктивно: прижался щекой к его ладони. Руку Раскольников, конечно, сразу отдернул, но, видимо, недостаточно быстро, так что Лёня успел сделать кадр, потому как он с восторгом проговорил: — Не, реально, у вас просто талант, ребята!       Я неуклюже вскочил с дивана, прекрасно осознавая, что цвет лица именно такой, как описал Лёня. Сдохнуть хотелось всё сильнее. Раскольников запустил пятерню в волосы таким отчаянным жестом, что я понял: не мне одному тяжело сейчас этим заниматься, его тоже коробит. — Следующая локация! — объявил Лёня, и мне ничего больше не оставалось, кроме как обреченно пойти за ним. — Сейчас тоже пожалеем Ванины ноги и пойдем на кухню. О, прибрано, хорошо, — оценил фотограф мои труды. Раскольников утром заставил меня убраться, как знал, что Лёню вштырит именно там снимать. — Ваня, ты садишься на стол, рядом с плитой, нет, чуток отодвинься. Ножки раздвигаем, ты, Стёпа, вставай между его ног, поплотнее к столу. — Какой разврат, — я покачал головой и закрыл лицо рукой. — Тише, Лёнь, тут невинность громко умирает, — поддел Раскольников, будто не чувствуя никакого стыда от того, что сидел передо мной, расставив ноги в откровенно блядском приглашающем жесте. А потом Ваня сделал нечто совершенно из ряда вон выходящее. — Эй, совсем же необязательно оголяться! — завопил я, глядя, как Раскольников расстегивает ремень и пуговицу джинсов. — Стёпа-Стёпа, тёмный ты человек, — картинно вздохнул Ваня. — Совершенно же очевидно, что наши наниматели хотят подрочить на эти фотки, так что нужно дать им то, что они хотят. А от меня не убудет немного оголиться, — и этот нечаянный стриптиз продолжился, когда он расстегнул молнию, и показались белые трусы. — Видишь? Вот и всё, а ты боялась, даже юбка не помялась, — пошленько хихикнул он. — Ну, чего стоишь? Изображай любовь до гроба. — Да, Стёп, — поддакнул фотограф. — Возьмись обеими руками за ремень. — Что? Да нет, блядь, не буду я этого делать. Вам не кажется, что это уже никакая не романтика пошла? — Не ссы, прорвемся, — забавлялся Ваня. — Быстрее ты перестанешь ломаться, быстрее закончим. — И быстрее кончим, — вставил Лёня. — Степан, у меня нет целого дня, чтобы ты целочку строил. Берись за ремень. И я со вздохом взялся за расстегнутый ремень. Романтично, должно быть, было дохуя. — А теперь сделайте так, чтобы губы почти соприкасались, — на секунду я даже подумал, что мне послышалось, и обернулся к Лёне с самыми светлыми надеждами. Но судя по его сосредоточенной физии, с ушами у меня было всё в порядке. — Нет, целоваться не надо, — успокоил он меня, стоило только скривиться от отвращения. — Просто застыньте в позе, будто собираетесь поцеловаться, и сделайте это с чувством. А я поищу лучший ракурс. Да нет же, не трубочкой их складывай, ты в детском саду, что ли? Рот приоткрой чуть-чуть! Не разинь, ты его не глотать собрался, а приоткрой. Так, чтобы слюна не капала хотя бы. Ё-моё! Забыли, как с барышнями целоваться? Стёпа, руки по бокам от него поставь, как бы нависай над ним, ты у нас ведущий, забыл? Взгляды давайте на губы друг друга, вот так, правильно, чтобы больше предвкушения.       Пока Лёня бегал вокруг нас, залипших словно в стазисе, Раскольников дышал на меня ментоловой жвачкой, сквозь запах которой пробивался табак, потому что несмотря на боль он успел сбегать покурить на балконе в перерыве. Дышал жарко, часто. Так жарко, что у меня во рту пересохло. А может и не от этого…       Я порадовался, что друг на друга мы не смотрели, только вниз. Потому что эти губы рядом с моими, такие горячие, мягкие и близкие, просто не оставляли шанса на другие желания, кроме как их поцеловать. В такой момент было абсолютно всё равно, кому они принадлежат. Воздух вокруг будто пропитался похотью, хотя никто из нас не должен был её испытывать. Просто гениальность Лёни и постановка именно этой сцены в результате ударила в голову так, что мне на полном серьезе хотелось засосать сейчас того, кто сидел передо мной. Раскольникова, блядь!       И тут мне пришло в голову, что напиздела Валентина, ой напиздела, что это не эротика. Ещё какая эротика, когда ты всё делаешь на грани. На грани ласки, поцелуя, раздевания. На грани фола. Это будоражило не хуже откровенной порнухи, и я поклялся, что больше никогда на такое не подпишусь. Эмоции были в полном раздрае.       Когда Лёня отчего-то очень довольным голосом произнес: — Стоп, снято! — я выдохнул с облегчением и отодвинулся как можно дальше. На Раскольникова смотреть не хотелось. — Где бы нам ещё вас поснимать? — задумчиво проговорил Лёня, пока его взгляд бегал по комнате. — У него есть кровать с балдахином, — ляпнул я, прежде чем успел подумать. — Нет, нам простые фото нужны, без изысков. — Хотел поваляться со мной на моей кровати с балдахином? — поиграл бровями Раскольников. После сцены с недопоцелуем он тоже уже пришел в себя и снова шутил и пошлил в унисон с Лёней. — Балкон открытый, Вань? Там давайте последний кадр, аллюзию к Титанику сделаем, романтики с горкой будет, — предложил Лёня.       И я опять, как дебил, «обнимал» Раскольникова, держась за перила балкона, а думая почему-то о том, как бы крашеная придурь не перевесилась и не свалилась с десятого этажа. И хотелось отпустить перила и придержать Ваню, так что, когда Лёня всё отснял, я сразу подпихнул возмутившегося Раскольникова к двери. На всякий случай. — Лёнь, а дай фотки посмотреть? — попросил Ваня, когда мы оказались в комнате, ежась от холода. Я как-то не горел желанием смотреть на запечатленные моменты своего позора, но пришлось, когда Раскольников, хватаясь за живот, оглушительно захохотал: — А-а-а, вот это жесть! Стёпа, ну и лицо! Как будто сейчас родишь. Фотография и в правду была неудачной, но уж получше тех, на которых наш язык тела отчетливо сообщал: «Мы сейчас будем трахаться». — Тебе вот смешно, а мне ещё фотошопить всё это безобразие, прыщи ваши убирать и другие изъяны, — фыркнул Лёня, забирая фотоаппарат. — Видишь, Степан, без прыщей тебя точно никто не узнает, не спалишься, — подъебнул Ваня. — А тебя без косметики никто не узнает, ходячая реклама, «Ты этого достойна», — поддразнил я в ответ. — Ладно, девочки, с вами было весело, но мне ехать работать, а завтра сдавать это дрочево заказчику. Хорошо поработали. Лёня собрался очень быстро и ушёл, а мы с Раскольниковым переглянулись. — Это было занятно, — начал он. — Это было отвратительно, — я скорчил рожу. — Но смешно местами. Надеюсь, Валентина увидит, насколько плохо это вышло, и больше никогда не станет меня так подставлять. Ваня пожал плечами, но ничего не сказал. При этом лицо у него было такое, будто сказать что-то имелось, но тем менее, он промолчал. — Пожрать бы, — он выразительно глянул на кухню. — Чур, ты режешь овощи. — Устроит салат с моими пальцами? — ухмыльнулся он. — Тогда запросто.       За приготовлением ужина и всякими бытовыми вопросами мне даже почти удалось поверить, что ебанутая фотосессия прошла, и о ней спокойно можно забыть. Но когда Раскольников порезал палец и засунул его в рот, чтобы обсосать с громким причмокиванием, мне чуть не стало дурно. Потому что губы, те самые губы из предпоследней сцены и вызванные ими желания, кажется, запомнились мне на всю жизнь, впечатались в сетчатку глаза, отложились на подкорке, укоренились в сознании. А обладатель губ сидел за столом, сосал палец и был распоследним на свете человеком, с которым фантазию можно было реализовать. И хуже этого я точно ничего не мог придумать.