Глава 7.
1 мая 2015 г., 23:14
Возможность поработать, пусть и в своем плачевном состоянии, произвела на Раскольникова поразительный эффект: он уже ничем не напоминал умирающего лебедя, каким я нашел его, приехав в первый день. Тоска ушла из глаз, он меньше грубил, больше шутил и улыбался. Хотя «шутил» — не слишком удачное слово, скорее, пошлил по мотивам прошедшей фотосессии.
Я сохранял воистину буддийское спокойствие, стараясь не отвечать на каждую провокацию. Но когда Ваня обнаглел по самое некуда и начал лезть с расспросами о моей интимной жизни, я выдал ему яркую сказочку о том, как, сколько раз, в какие отверстия и в каких позах я люблю свою подружку. Тот факт, что подружка воображаемая, Раскольникова не касался, поэтому я и упоминать этого не стал. Врал я вдохновенно, и источником вдохновения частично послужила гребаная съемка, пробудив такие желания, которые в рабочие и студенческие будни приходится заталкивать подальше.
Ну где мне подружку искать, в самом деле? Кроме работы и инста я нигде не бываю почти. Но моделей я не хотел из соображений их интеллекта, а чаще — отсутствия такового, а в инсте на нашей специальности девушек можно было по пальцам одной руки пересчитать, и все были не сказать чтобы красавицы писаные. К тому же, я партия не такая уж и блестящая: квартирой не похвастаешься, Раскольников хоть и оказался неправ насчет аскетизма, но истина в его словах была где-то рядом. Девчонок я в родительское гнездо приводил от силы двух или трех, не помню точно. А по кафе и ресторанам таскать избранницу — вообще финиш, я на себя-то едва зарабатываю, какие там рестораны.
В общем, везде обломы по части постоянного секса. И по этой причине все фантазии, спящие глубоко в изголодавшемся по интиму сознании, свободно выливались изо рта, а у Раскольникова по мере повествования брови дергались на лоб, куда-то ближе к линии роста волос. Ну хоть не краснел, товарищ провокатор.
— Бурно живешь, Стёпа, — кашлянул он, когда я развел руками, всё, мол. — Долго придумывал-то?
— Да только что сочинил, — хмыкнул я, мы переглянулись и заржали.
— Книги не думал писать? — спросил он, отсмеявшись. — Порно-бестселлеры там… Я возбудился.
Очередной смешок слетел с моих губ неловким кашлем. Раскольников продолжил издеваться:
— Недотрах, да? Понимаю, тяжело должно быть.
— Тебе-то что об этом знать, пассивчик? — криво ухмыльнулся я, поклявшись себе, что больше Раскольников меня в неловкое положение не поставит и не выбесит, да хоть чем!
— Кстати, да, с парнями-то почему не попробуешь? У нас с тобой сегодня круто получилось.
— У нас ничего не получилось круто. У нас получилась уродская съемка двух слащавых педиков, — прозвучало резче, чем мне хотелось, но сработало: Раскольников пожал плечами, как бы не опровергая и не соглашаясь.
Я посмотрел на часы.
— Мне скоро ехать, компьютер в комнате твоей не запароленный? — спросил, больше не смущаясь своей просьбы, с Раскольниковым стало как-то спокойнее.
— Пароль «Стёпочкин недотрах», — лениво отозвался Ваня, довольно прищурившись.
— Ха-ха-ха, ты смешной, — подыграл я, встал и ушёл из кухни.
И вот какого хера он завел этот разговор? Меня буйство гормонов уже миновало, слава богу, но лишнее напоминание об отсутствии не то что секса, а хотя бы банальной близости с кем-то, сыпало соль на рану и изрядно добавляло тоски моей и так не фееричной жизни.
Компьютер оказался незапароленным, да и от кого ему шифроваться, он же один, как перст, а я тут случайный человек. Поставить нужные проги заняло немного времени, сама лаба и того меньше. Сделав задание, я неторопливо пошарился в инете, написал другу, что прозябаю на работе, закрыл браузер и уже хотел выключить компьютер, но мой взгляд зацепился за папку «Работы» на рабочем столе. Я открыл её и залип. Там было бессчётное количество папок с разными Ваниными фотосетами. Я открывал каждую, и перед мной возникала каждый раз новая личность, новый персонаж, хоть и с узнаваемым раскольниковским лицом. Сложно было не признать его талант. Каждый образ он отрабатывал на все сто. Явно старался, но не из кожи вон лез, делая образ неестественным, а казалось, вживался в него, становился тем, кого требовал объектив, и на короткое время действительно становился другим человеком, будто верил в то, что преображается не понарошку, а на самом деле.
За своим неуёмным любопытством я не услышал тихого шарканья плюшевых тапочек по полу и очнулся от фотографического морока только тогда, когда у меня над ухом ехидный голос проговорил:
— Любуешься? Прекрасно тебя понимаю, сам оторваться не могу от себя. Иногда даже вздрочну тут на себя прекрасного, так что ты уж извини за пятна.
Я вздрогнул от неожиданности и слишком резко отдернул руку от мышки, услышав его слова. Раскольников почти согнулся от смеха.
— Ну ты и доверчивый кретин, Стёпа. А если серьезно, я тебе не давал права в моих личных файлах копаться.
Он быстро перестал улыбаться, губы сжались в строгую узкую щелочку. Я посмотрел на него снизу вверх, надеясь, что делаю это достаточно нагло. Я не мог простить ему шутку насчет дрочки на компьютер.
— Ты меня сюда пустил, значит дал право. Пароля нет, папка в свободном доступе на рабочем столе. Я не понимаю, почему ты возмущаешься.
Ваня покачал головой.
— Вот и пускай всяких проходимцев в свою квартиру после этого. Доверие, знаешь ли, вещь такая, сложная, просто так не заслужить.
Он с такой серьезной физиономией это говорил, что было непонятно, прикалывается ли опять, или пробило моей наглостью.
— Вот уж чего мне не надо, так это твоего доверия, — хохотнул я, отогнав мутные мысли, что покривил душой. — Мне пора вообще, пожрать у тебя осталось, с голоду не подохнешь. Если что, звони пожарным или в скорую, меня на парах не беспокой.
Ванины губы снова расплылись в улыбке.
— У меня твоего телефона нет даже, ущербный. Я надеюсь, ты сейчас насовсем уёбываешь?
— Рано надеешься. Посижу у тебя ещё и завтра, для очистки совести и Валентине показать, что задача выполнена, деточка под присмотром и даже подлечена.
— А что, есть от чего совесть чистить? — такого коварного вопроса в сопровождении ангельской улыбки я не ожидал и даже помолился, чтобы кровь не прилила к лицу, и чтобы я не покраснел так палевно перед Раскольниковым.
— Да, а вдруг ты тут сдохнешь от своих «смертельных ран», она ж меня замучает до конца дней, — как можно спокойнее выдал я и улыбнулся почти так же ангельски.
Вроде без палева обошлось, но кто его знает, этого умника, вдруг догадается. А на хороший исход в таком случае мне рассчитывать не приходилось, даже несмотря на хрупкое взаимопонимание, установившееся между нами в эти дни. Хотя взаимопониманием это всё же сложно было назвать. Временное перемирие, скорее. Потому что пакостей я от Вани ждать не переставал, был уверен, что он выйдет на работу и вернется к своему любимому занятию — превращению моей жизни в региональный отдел ада в нашем захолустье.
А пока я ехал в инст, у меня появилось время подумать о том, во что я вляпался с этой фотосессией, которая так некстати всколыхнула тоску по обычной человеческой близости. Не говоря даже про секс, который в моём возрасте должен обламываться ежедневно и не по разу, а получается, что обламываюсь только я. Не хотелось бы сказать, что мне мечталось сорвать с Раскольникова одежду, бросить его самого на его же траходром и отодрать, забыв про пол. Не мечталось совсем. Но все эти развратные позы и Ванин блядский рот, дышащий табаком и ментолом мне прямо в губы, зародили во мне сомнения: так ли уж ты, Стёпа, натурален, как апельсиновый сок, если после такого тебе даже плевать, что Ваня — мужик? Несмотря на своё бабское занятие и периодический андрогинный видок. Пришлось с прискорбием и долей ужаса признать, что таки да, плевать. Потому что по Раскольникову в эти моменты меня конкретно протащило, а теперь мне с ним тупо неуютно, и его комментарии ниже пояса меня начали смущать, хотя смущаться я перестал классе в седьмом. Утешало только одно — следующий день был последним в непосредственной близости от Вани, потом дышать можно посвободнее, а на работе вообще постараться редко пересекаться.
Противно от самого себя, не проигнорируешь, но самую малость. Недотрах, как правильно подметил Раскольников, и горячая сценка в съемке сделали своё дело, и толку злиться просто не было. И я уже не подросток, сдерживать себя в состоянии. Оставалось только помнить об этом постоянно. Вот почему не могла на месте Раскольникова оказаться красивая и неглупая девушка?
