Случай в Belli Modelli

      Известие о моём внезапно новом амплуа разлетелось быстро, потому что уже через час ко мне пришел Раскольников и, улыбаясь, как стая голодных гиен, сказал: — Ну что, Степан, можно поздравить тебя с продолжением модельной карьеры и окончательным вступлением в наши ряды? — Иди на фиг, — огрызнулся я, пользуясь отсутствием в кабинете Валентины. — Нет, на фиг ты меня теперь не пошлёшь. Тина подрядила меня с тобой поработать. — Зачем это? — с подозрением посмотрел я на него. — Сказала, что раз уж мы теперь такие друзья, то именно я должен научить тебя ходить по языку. — По доске, — машинально поправил я его. Раскольников презрительно фыркнул. — Нет, Стёпа, доска это только здесь, в провинции. По-нормальному это называется языком. Доска, блядь, два соска, кто это придумал только? — ругнулся он, а мне стало смешно. А язык чем лучше доски? Глупо всё в этом модельном мире, с какой стороны ни посмотри. — И чему ты будешь меня учить? — Ходить так, чтобы ноги не заплетались, — хмыкнул Ваня. — Пойдем в зал, там сейчас свободно.       Пришлось сцепить зубы, чтобы не наговорить лишнего ни в чем не повинному Раскольникову, и пойти за ним следом, чтобы снова унижаться. Где Раскольников, там почему-то всегда мой позор. Стоило задуматься о карме ещё раз. Страшная штука, если так быстро действует. — Хуже всего здесь приходится девчонкам из-за каблуков, а нам проще. Но тоже есть свои незыблемые правила, — объяснял Ваня, когда мы уже стояли на доске. — Смотреть только в зал, а не себе под ноги, идти уверенно. Знать количество своих шагов до края, чтобы вовремя остановиться. Спина ровная, а не твой обычный сколиоз второй степени. Смотри со спины сейчас, вот так. И он продефилировал от начала до конца. — А задницей при этом обязательно так вилять? — спросил я невинным тоном и с удовольствием понаблюдал, как уверенная и ровная Ванина спина дрогнула, а расхваливаемые уверенные ноги чуть не переплелись. — Чего-о? — возмущенно обернулся он безо всякого изящества. — Стёпа, ты сейчас получишь в свой показавшийся кому-то красивым рыльник. — Ты не дерешься, так что не страшно, — отмахнулся я. — Так про задницу-то ответишь? — Ты дрянь, просто охамевшая дрянь, — пробормотал Ваня, краснея ушами. — Нет, не обязательно. — Спасибо, вот и успокоил. Дай попробовать, что ли. Раньше сяду, раньше выйду, в конце концов.       Я смирился с неизбежным, и настроение поднялось, когда мне удалось смутить Раскольникова, что уже само по себе было явлением чудным. Но он так забавно вихлял своими булками и натягивал ими джинсы, что не подстебнуть я не мог. Ох-х, я подумал о Раскольниковских булках, фу-фу, зачем.       Он прогонял меня по доске полчаса, потом я сдулся, спустился в зал, сел на стул и отказался шевелиться пять минут, не меньше. Раскольников побухтел о потере своего драгоценного времени, но присел рядом. — Вань, ты вот сказал, что хочешь работать, но я одного понять не могу, почему ж ты такое бабское занятие выбрал? — я не стебал, было действительно непонятно. — А ты, секретутка, не бабским делом занимаешься? — вопросом на вопрос ответил он. Лучшая защита — нападение, ясно, понятно. — Так у меня выбора не было, другой работы не нашел. — Ну вот и у меня выбора не было, считай, — отрубил Ваня. — Ты уже отдохнул, я смотрю. — Нет. Но ты же мог что угодно выбрать, почему модельный бизнес? Лучше бы актёром стал, и то достойнее, у тебя ведь получается изображать, — не отставал я. — А ты мог и грузчиком устроиться, но работаешь секретаршей, — снова перевел стрелки Раскольников. — Всё, Стёпа, заткнись уже, не беси меня. Раз тебе так попиздеть захотелось вместо того, чтобы дело делать, свали уже к себе обратно. Завтра ещё потренируемся.       Я так и не понял, зачем два раза за один день допёк Раскольникова, и как у меня вообще это получилось, но подлости моей душевной это явно понравилось. Вернувшись в кабинет и насвистывая бодренькую мелодию, я сел за ждущие документы и работал, пока не пришла Валентина. — Ваня тебя похвалил, но сказал, чтобы ты был посерьезнее. Стёпа, ты опять отлыниваешь? — Валентина Николаевна, — заныл я на всякий случай, — я вам ещё на собеседовании говорил, что не моделью пришёл устраиваться. — Стёпа… — начальница так на меня посмотрела, что я всё понял. Кажется, мы с ней достигли того уровня взаимопонимания, когда понимаешь с одного взгляда. Точнее, она посмотрит, и я понимаю. В обратную сторону это почему-то всё ещё не работало.       Следующие несколько дней превратились в пытку, потому что Валентина каждый день зловеще напоминала мне не облажаться, а Раскольников таскал в зал и заставлял ходить до гудящих ног. Не знаю, сколько километров я там нашагал, но к зачетной пятнице был выжат как собака, и устал как лимон.       Зато само мероприятие было не таким уж и адом. Про этот показ я мог сказать только две вещи: он прошёл хорошо, и хорошо, что прошёл. Одежда на мне оказалась вполне приличной и адекватной. Я даже ни разу не упал и не увидел среди гостей ни одного знакомого лица, ни девичьего, ни мужского. От сердца отлегло, и я с чистой душой принялся слушать модельерские восторги, впервые пожиная те же самые лавры, что и Раскольников, и чувствуя себя в чужой шкуре. Ваня каким-то шестым чувством понял, что мне неуютно, и спас меня от странной дамочки. Подошел, по-отечески похлопал меня по плечу, ласково что-то сказал модельерше и увёл меня подальше от неё. — Крепись, Стёпа, звёздам тяжело живется, — хохотнул он, цепляя со стола бокал с шампанским. Я вместо ответа отобрал у него бокал и выпил из него залпом. — Я тебя тоже спасу сегодня. От алкоголизма, — отдышавшись, сказал я, предупреждая его попытку завладеть следующим бокалом. — Сегодня ты не пьешь. — Спасибо, но вторая мамочка мне не нужна, — фыркнул Раскольников. Я только собрался сказать ему, что хватит уже бухать, но быстро проглоченные пузырьки сделали своё дело, и вместо нотации я смачно рыгнул, слишком поздно прикрывая рот ладонью. Ваня закатил глаза. — Животное, — усмехнулся он. — Знаешь, Стёпа, как говорят: «Можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки — никогда». Так и с тобой. Хоть и одели тебя в приличные шмотки, а ты как был обезьяной, так и остался. — Да иди ты, — хмыкнул я, понимая, что подтрунивает он беззлобно. Период обидных издёвок и вражды закончился уже давно.       Если в тот вечер мне и удалось более-менее проконтролировать очередной Ванин приступ саморазрушения, то дальше Ваня покатился по наклонной. Я уже думал, не попросить ли Валентину посодействовать, но представил себе реакцию Раскольникова, и идея быстро затухла. Пришлось на каждом мероприятии отвлекать Ваню от выпивки бесконечными задалбывающими его разговорами, от чего я выглядел отчаянно пристающим к нему. Само собой, моей компании Раскольников уже не радовался, кривился, как от зубной боли, когда я с назойливостью мухи оказывался рядом. Но других способов спасти Ваню от него самого я не видел, точнее, они мне были недоступны по статусу.       Мои маленькие успехи уже начали меня приободрять, пока однажды, подходя к зданию Belli, я не увидел весьма редкую картину: Раскольникова, выходящего из автобуса. Тот факт, что он приехал на работу на общественном транспорте, а не на своей машине, а также явился в темных очках, сигнализировал о том, что накануне вечером он снова накачался. Я подождал его недалеко от входа и первым делом спросил раздраженно: — Ты опять нажрался вчера, первый алкоголик на деревне? — И тебе привет. Ну зачем же сразу «нажрался»? — криво усмехнулся он. — Просто не рассчитал. — Ты же знал, что сегодня съемка, какого хрена так подставляться-то?       Я содрал с него очки. Глаза ожидаемо были красные и невменяемые. Раскольников поморгал, щурясь от дневного света, и достал сигареты. Закурив, он присел на выступ здания. Я остался стоять, жопу морозить не было желания. Если он собрался объясняться, стоило послушать, а это можно было сделать и на ногах. — Вчера нашел у родителей документы о своем усыновлении. Глупо получилось, всю жизнь не лазил в их вещи, а тут понадобилась одна бумажка, полез и нашел. Потом полтора часа ругался с ними по скайпу. Они сказали, что не сочли нужным мне этого рассказывать. И они не понимают, что мне не нравится, если они меня вырастили и всё дали, всем обеспечили. Мол, они моя единственная семья. И в этом они правы, конечно, но… И Ваня замолчал, затягиваясь с тихим причмоком и выдыхая дым через ноздри. — Вот это ситуёвина… — я так удивился, что даже не знал, что сказать, как его поддержать. На его месте я бы тоже напился. В двадцать три года узнать правду о своём происхождении, да и то не всю, должно быть тяжело. — Ты теперь будешь их искать? — Кого их? — Ну, своих биологических родителей. — Не знаю. А нахрена, собственно? Мои правы, они для меня всё сделали, а биологические выбросили, отказались. Меня не тянет их искать и что-то кому-то доказывать. Я похлопал его по спине. Больше ничего я сделать не мог. — Слушай, езжай домой. Отоспись, а я тебя перед Валентиной прикрою. Ваня удивленно повернулся ко мне. — Снимать твою рожу сейчас бесполезно, ни один грим не поможет. Валентина оборется. А до завтра придешь в себя и вернешься на работу. Я с максимальным сочувствием кивнул ему и пошел ко входу. — Стёп, — окликнул он, и я обернулся. — Спасибо. За всё. И за то, что выслушал. — Нет проблем. До завтра. Мне было очень жалко Раскольникова, но жалость ему показывать я считал неуместным. Она ему не нужна. По крайней мере, не в словесной форме.       В кабинет я успел как раз вовремя, когда Валентина начала негодовать. — Где Ваню носит? Обещал ведь быть ровно к девяти. Проспал, что ли? — Он только что звонил, не сможет приехать, — выпалил я с порога. И предупреждая новый поток возмущения от готовой взорваться Валентины, соврал первое, что пришло в голову. — У него пищевое отравление, всю ночь промучился, бедняга.       Ну, почти соврал. Отравление у Раскольникова почти было и почти пищевое. Какая разница, похмелье, отравление… Но цели я добился: причитания с негодующих сменились на обеспокоенные, как же там бедный Ванечка. Язык чесался сказать, что опух бедный Ванечка, но причина у него имелась конкретная.       Ближе к концу рабочего дня я получил смску от одногруппника, что препод заболел, и пары отменяются. На радостях я решил задержаться на работе и доделать кое-какие дела. Поднявшись на второй этаж и подходя к кабинету, я услышал, как Валентина с кем-то разговаривает на повышенных тонах. — Марина, ты не должна ему рассказывать! Так будет лучше для всех, я прошу тебя. Если он узнает, это слишком сильно на нас скажется. Ему и самому лучше в неведении. Он же не требовал у вас ничего, верно? Оставь всё, как есть. Мне показалась странной эта беседа, но я решил остановиться за дверью и дослушать. — Страдать он будет больше, если ты ему расскажешь. Марина, будь разумнее, не совершай необдуманных поступков и его от них удержи. Поговорим, когда вернешься.       Я подумал, что уже можно зайти, и взялся за ручку двери. Начальница сидела над открытым ноутбуком, прикрыв лицо рукой. Когда она отняла ладонь, я увидел черные подтеки туши у нее на щеках. — Стёпа? — удивленно и как-то рассеянно проговорила она. — Разве ты не должен был уже на учебу уехать? — Пары отменились, и я остался кое-какую работу доделать. Налить вам коньяк? — вдруг спросил я. Её тоже было жалко. Такое впечатление, что у всех этот день наполнен какими-то драмами. То у Раскольникова семейные траблы, то вот у Валентины, и до такой степени, что она плачет. Я ни разу не видел начальницу плачущей до этого. Она выглядела очень незащищенной и будто пойманной на чём-то постыдном. Валентина Николаевна моргнула пару раз удивленно, потом аккуратно подтерла слёзы с тушью и кивнула. — Налей. И такси мне тогда вызови, за руль не сяду. Спасибо, Стёпа, ты золото.       Она не уточнила, но я понял, за что она благодарит. Не знаю, как насчет утешить, но помочь горюющей женщине расслабиться я мог попытаться. И пошел к мини-бару, полному отличных бутылок от благодарных клиентов и богатых друзей Валентины. Потом я позвонил в службу такси и сгонял на кухню за лимоном и шоколадом. Валентина сказала достать вторую рюмку себе, коньячных бокалов у неё не было, и мы с ней молча пили пятизвездочный французский коньяк, закусывая шоколадом с орехами и думая каждый о своём.       Для меня это был самый сюрреалистичный вечер в жизни, не считая всего того времени, проведенного с Раскольниковым. Подслушать личный разговор начальницы, потом выпить с ней — всё это было мне в новинку. После второй рюмки я проводил Валентину до такси. У выхода она обернулась и тихо сказала: — На работу завтра не опаздывай, Стёпа. — Вы тоже, Валентина Николаевна, — подколол я, пытаясь заставить её улыбнуться. И она действительно улыбнулась, ласково потрепала меня за щеку и вышла, с удовольствием вдохнув морозного воздуха. Я закрыл за ней дверь и увидел, что охранник Андрей смотрит на меня во все глаза. — Что это с ней? — спросил он. Валентину в агентстве видели всякой, наверное, но такой — впервые. Она не производила впечатление истеричной женщины, которая выносит свои личные проблемы на публику. И оттого я уважал её ещё сильнее. Какие бы безумные задания она мне ни давала, я по-своему обожал начальницу. И тот факт, что она разделила момент своей слабости со мной, дорогого стоил. Я пожал плечами, не собираясь Андрею ничего рассказывать.