Случай в Belli Modelli

      И начались мои полгода мучений. Начиная со злополучного журнала, который не хотел убираться никуда, кроме верхнего ящика стола. Чтобы был под рукой, в доступности, так сказать, чтобы открыть и посмотреть в любой момент. Моя мама никогда не копалась в моих вещах, доверяя мне полностью. Убирался я тоже сам, так что у нее не было шансов увидеть своего сына в компрометирующем журнале и компрометирующих позах с другим парнем. А вот мне самому хотелось доставать журнал чаще и чаще, чуть ли не каждый день, всё не мог насмотреться.       И ноутбук этот дурацкий, который можно было продать и купить хоть два компьютера, но у меня рука не поднималась, ведь это был подарок от гребаного Раскольникова. Да и друзья, приходившие посидеть и попить пивка выходными вечерами, восхищенно цокали языками, глядя на дорогую серебристую штуку. Конечно, возникали вопросы, откуда у меня такая роскошь. Я отвечал полуправдой, что на работе подарили. Друзья удивлялись, завидовали и зауважали мою работу в кои-то веки. По крайней мере, насмехаться перестали над секретарской должностью.       Девушка Толика сразу сказала, что ноутбук очень «секси», и я скривился, потому что подарку Ивана как нельзя лучше подходило это слово. Он сам весь был «секси» для любого, кто его видел. Но не для меня. Однако меня воротило от мысли, что он там в Москве мутит с кем-то, кто утешает его, лечит разбитое безответной любовью сердце. Блядь, и что только за мысли меня посещали? Решить, будто я сожалею, что от него отказался, можно было только после нескольких бутылок пива, чем я и оправдывался.       А потом понял, что просто скучаю, ужасно скучаю по Раскольникову со всеми его заёбами, тараканами, девиациями и несносным характером. И с его идиотской и неправильной влюбленностью в меня. Или не такой уж идиотской. Никто мне никогда не говорил, что в меня влюблен. А тут возникает эта жертва аборта и… Какого хрена? Лестно, конечно, не поспоришь, но нельзя же было свой недостаток чувственного опыта с девушками компенсировать Раскольниковым. Хотя он бы от любого опыта со мной не отказался, судя по признанию. Казалось бы, всё было передо мной: бери, пользуйся. Но я не взял. И он уехал на целых полгода, тем самым сделав ещё хуже. Будь он рядом, мне бы, может, удалось свести всё в шутку, сделать вид, что произошло досадное недоразумение. Но Раскольников уехал, и оставалось только думать, вспоминать и сотни раз прокручивать всё в голове.       Мало было всей той гаммы эмоций, что я успел испытать с раскольниковского отъезда, так у меня ещё состоялся такой разговор с Валентиной Николаевной, который вынес мне мозг. Дёрнул же чёрт задать этот вопрос. — А Ваня не сказал, почему он, ммм, вдруг передумал?       Мы сидели в тишине уже часа полтора, работа шла как-то вяло, и я отважился спросить. Потому что мучило, а вдруг он ей рассказал. В любом случае, узнать такое было больше не у кого. Валентина подняла голову от компьютера. Я мог поспорить, что последний час она раскладывала пасьянсы, гоняла шарики или сидела в онлайн магазинах, потому что день оказался очень скучным, и вряд ли у неё нашлось столько работы, чтобы почти непрерывно кликать мышкой. Хотя я мог ошибаться, но уж очень хотелось, чтобы у неё от скуки возникло желание со мной поболтать. — Он сказал, что его здесь больше ничего не держит.       Точно сука! Как баба прям, а. Мне-то заливал, что держит, а тут вдруг не держит. Я ему хоть слово сказал вообще, чтобы выводы делать? То есть, я ни слова не сказал, конечно, и моё молчание было красноречивее любых слов, но что же это получается: он просто так сдался? Хотя я сам его уговаривал рассказать и настаивал, что, если не получится, можно со спокойной душой уезжать в Москву. А он воспользовался моим советом прямо по назначению. Мне бы гордиться, а ни черта, только досада забирала дикая. — Я так понимаю, у него здесь кто-то был, но не сложилось, поэтому он и согласился уехать, — продолжила Валентина проницательно. — Ну да, свалить проще, — буркнул я, не подумав. — В любом случае, я рада, что он наконец послушался голоса разума и принял предложение. Карьера важнее неудавшейся интрижки.       Прозвучало оскорбительно. Со мной у Раскольникова неудавшаяся интрижка, вот оно как. А Валентину Николаевну действительно разобрало поговорить. — Он всегда такой был, бежит от проблем. Ему проще самоустраниться, чем разбираться. С самого детства он так…       И Валентина задумчиво улыбнулась. А меня начало преследовать стойкое ощущение, что что-то не так. Неправильно как-то. Валентина хоть и знает его с малых лет, но для друга семьи она слишком уж остро переживает за Раскольникова. И сейчас вот, она должна была сказать что-то вроде «Я его таким с детства помню», или как-то иначе, но прозвучали её слова слишком интимно, слишком тепло, и меня это смутило. Я вспомнил подслушанный разговор начальницы в тот же самый день, как Ваня нашел документы, и в голове сами собой сложились два и два. — Вы настоящая мать Раскольникова, — ляпнул я свою догадку вслух и только после успел этому ужаснуться.       Ужаснулась и Валентина, судя по выражению её лица. Рука сползла с мышки и метнулась к горлу. Прокашлявшись и поняв, что выдала себя своей реакцией, женщина мрачно спросила, не став возмущаться и отнекиваться: — Откуда ты знаешь? — Догадался, — честно ответил я, холодея при мысли, что теперь точно всё, не видать мне этой работы, как своих ушей. — Разговор тогда подслушал? — поняла Валентина, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди.       Я кивнул. Она не выглядела рассерженной, только опять какой-то потерянной. Я во второй раз застал её слабость и гадал, чего за это заслуживаю. Увольнения или?.. — Расскажете? — совсем обнаглел я. Терять было уже нечего, а любопытство задвинуть я не мог. — Ты и так слишком много знаешь, — ухмыльнулась начальница. — Уже на том этапе надо было тебя убить. Мы оба нервно посмеялись. — Расскажу, чтобы ты сам розыскной деятельностью не занимался и чужие разговоры больше не подслушивал. Но Ване ни слова, иначе… Да ты и сам знаешь, что я с тобой сделаю.       Раз увольнять она меня не собиралась и даже хотела поделиться такой личной информацией, я готов был пообещать что угодно и яростно покивал в подтверждение того, что знаю. Валентина подумала немного и сказала: — Я Ваню в пятнадцать лет родила, залетела по глупости, а мать меня вынудила отдать его, сказала не позорить семью. Мальчик был недоношенный, я школьница, отец такой же глупый пацан. Оставили в роддоме. А потом, когда в институте училась, снизошло озарение, так плохо стало, что оставила свою кровиночку, чуть не повесилась. Носом землю рыла, чтобы найти, кому отдали сына. Нашла. И пришла к Раскольниковым умолять вернуть ребенка. А отец его приемный, Сергей, умный мужик. И всегда был. Посадил он меня на своей шикарной кухне, вытер слезы и сопли и сказал: «И как ты себе это представляешь? Как ребенка одна поднимать будешь? И зачем его сейчас так травмировать? Я тебе другой вариант предлагаю, Тина». И помог мне начать своё дело, вытащил в люди, позволил общаться с сыном, но только на правах друга семьи, а потом и работать его ко мне пристроил, когда Ванечка от рук стал отбиваться. Я понимаю, что он тогда просто хотел купить у меня Ванькино спокойствие, чтобы я молчала. Но в итоге всё равно эти люди — наши с Ваней ангелы-хранители, не представляю, что бы с нами стало без них. Я сглотнул ком, росший в горле по мере её рассказа, и спросил: — А вам не больно? Что он рядом и не знает, кто вы. — Больно, — грустно улыбнулась Валентина. — Но не больнее, чем если бы его вообще рядом не было. Я довольствуюсь тем, что имею. Это величайшее счастье после той ошибки, которую я совершила. Лучше быть рядом как друг, чем знать, что он никогда не простит меня как мать. Этого разговора не было, Стёпа, тебе ясно, надеюсь? — Не понимаю, о чем вы вообще, о каком разговоре речь, — невинно похлопал я глазами, улыбаясь, хотя внутри меня корёжило. Хотелось выть от того, как жалко было Ваню и его мать. Валентина удовлетворенно улыбнулась и вернулась к своим сайтам или пасьянсам. А я сжал зубы и попробовал тоже вернуться к работе. Теперь больно было мне, за них обоих.       Выходило, что с жертвой аборта я почти угадал. И недоноском Ваню можно было назвать не только в переносном, но и в прямом смысле. Чем я и занимался, костеря его вовсю, чтобы как-то отвлечься от других мыслей о нём, гораздо более положительных. Потому что я реально скучал. Журнала стало мало. Я спиздил с Валентининого компа все папки с работами Раскольникова и часами прогонял их по ночам на своём компьютере. Смотрел, думал.       Раскольникова, а точнее, мыслей о нем в моей жизни было так много, что казалось, будто и не уезжал он вовсе. Пока кто-то об этом не напоминал. — Ваня писал сегодня, — сказала Валентина как-то, останавливаясь у моего стола. — Говорит, что народу много на праздники, но ему там весело. О тебе спрашивал, как ты тут. Вы, что, не переписываетесь совсем?       У меня заныли зубы. Я писал Раскольникову пару раз какие-то насмешливые смс, в духе «Нашел в Мск бабульку и топор?», но он мне даже не ответил, и мой энтузиазм затух, задавленный гордостью. Не отвечает, и хрен с ним. А тут выясняется, что он обо мне у Валентины спрашивает. Тоже, значит, окольными путями интересуется. — Нет, совсем, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от монитора. — Стёп, а это не с тобой, случаем, у него здесь не сложилось? — с улыбкой в голосе спросила Валентина, и мне пришлось на неё посмотреть. Наверное, на моём лице, которое так хорошо читал Раскольников, всё же что-то отразилось, потому что начальница спросила: — Что случилось?       Я с прискорбием подумал, что ответить «Не ваше дело» я ей не могу после того, как она рассказала настолько личное о себе, поэтому относительно честно сказал: — Я не педик, — надеясь, что это всё ей объяснит. — Ясно, — коротко ответила она и больше ни о чем не спрашивала. Оставалось только поблагодарить её за такт.       Помимо того, что я чертовски много думал о Раскольникове, я ещё и пытался его понять. И незаметно для себя сдружился, если это можно так назвать, с Сандрой, то есть Саней. Потому что кто ещё мог помочь мне понять парня, влюбленного в парня, как не голубой? Поэтому я пару раз защитил Санька от зарвавшихся первокурсников, гнобивших его за ориентацию, и он проникся ко мне благодарностью, общался нормально, без пидорских ужимок, и больше не приставал.       Однажды после пар мы с Саньком вышли из инста, он закурил, и я решился спросить: — Слушай-ка, Сань, а как ты понял, что ты гей? — А-а-а, так ты всё-таки тоже, — ухмыльнулся он, прищурившись, и автозагар некрасиво собрался в мимических морщинках у глаз. — Нет, я не тоже. Просто интересно, как это у вас происходит. — Никак не понял, я всегда это знал. Но возможности реализоваться раньше не было.       Я слушал его и понимал, что в таком случае у Раскольникова со мной точно нет никаких шансов. Потому что я о себе никогда ничего такого не знал, и знать не собирался. Смешно стало, когда я сообразил, что меня волнует ответ на вопрос: «Такими рождаются или становятся?» Интересно было, как у Вани получилось. Он тоже всегда знал, что би, или вдруг понял? И почему именно я? Только потому, что, как он выразился, со мной нельзя?       Потом я сообразил, что если я хотел сохранить хоть какую-то иллюзию того, что он мне безразличен, то столько думать о нем было уже просто неприлично. Чтобы отвлечься, на свободные от учебы будние вечера и выходные я записался в качалку, где загонял себя до полусмерти, чтобы времени и сил думать не оставалось. Толик потянулся за мной, и мы стали ходить вместе, остальные друзья ржали, девочки в агентстве восхищенно визжали и хихикали, трогая мои растущие мышцы.       Постоянная усталость делала своё дело, и о Раскольникове я вспоминал реже того, что попадало в категорию «неприлично», но всё же оставалось в категории «почему, блядь, так часто?». Впрочем, цель довести меня перед собой поставила Валентина, заговаривая о Ване при любом удобном случае. — Стёпа, а ты не хочешь в командировку в Москву съездить? С Ваней повидаться, посмотреть, как он там устроился на новом месте. — Нет, не хочу, — автоматически ответил я, зарывшись в договоры. — Ване нянька не нужна. И тут до меня начало доходить. Я поднял глаза на Валентину. — Я знаю, что вы пытаетесь сделать, — почти ахнул я. Валентина посмотрела в стол и постучала по нему пальцем. — Стёпа, мальчик в тебя влюблен. — И это его проблемы. Ну, может ещё мои. Это ужасно мило, что вы пытаетесь устроить его личную жизнь, но по-моему, вы переходите сейчас все границы, — я говорил спокойно, но меня трясло. От страха, что так позволял себе говорить с начальницей, и от возмущения. — Так что ни в какую Москву я не поеду, хоть увольняйте.       После того, как Раскольников своеобразно открыл мне глаза на то, что Валентина меня не уволит ни за что, что мы сработались и прикипели друг к другу, как редко бывает у начальника и подчиненного, и после всех наших с ней откровений я понял, что могу позволить себе огрызнуться на совсем уж дикие и невыполнимые требования. Мы с Валентиной посверлили друг друга взглядами, потом она сдалась. — Ладно, сами разберетесь. Но отказываться от оплачиваемой командировки в столицу и шанса повидать там всё… Стёпа, не ожидала от тебя. — Финансы агентства лучше просто так не разбазаривать, — наставительно проговорил я, пряча улыбку.       Валентина расхохоталась. А мне расхотелось веселиться, потому что она лишний раз напомнила о том, что меня и так мучило. «Мальчик в тебя влюблен». Да знаю я, а толку-то?       Видимо, качалка приносила ещё какие-то результаты, кроме усталости, потому что однажды ко мне подошла Катя с ресепшна и, мило смущаясь, сказала: — Стёп, у меня тут есть два билета в театр, не хочешь со мной сходить?       Насколько мне хватало знаний о социальных ритуалах, таким образом Катя приглашала меня на свидание. Но мне почему-то показалось, что Раскольников её на кусочки порвёт, когда вернется и узнает, что она ко мне клинья подбивает. И прежде, чем успел подумать, я ответил: — Катюш, извини, но у меня кое-кто есть. — Да я просто по-дружески, — залилась краской Катя. Я обругал себя за то, что поставил девушку в неудобное положение. — Да я понимаю, просто это очень ревнивая личность. Извини, Кать, правда, не могу. — Повезло твоей ревнивой личности, — улыбнулась Катя. — Верные парни сейчас редкость.       Она подмигнула мне и ушла. А я только в тот момент осознал, что сказал. Что у меня кое-кто есть. И имел в виду Раскольникова. Ну всё, можно было смириться и больше не рыпаться. Я попал.