Смерть не спросит

Изабелла не помнила, как встала с кровати. Не помнила, как спустила ноги на холодный пол — ламинат обжёг ступни, но она не отдёрнула их, потому что боль физическая была лучше, чем та, что жила внутри. Не помнила, как прошла в ванную — коридор показался бесконечным, стены сжимались, давили на плечи, и каждый шаг давался так, будто она шла по пояс в воде. Она вошла в ванную, включила свет. Лампа под потолком замигала — раз, другой, третий, — прежде чем загореться ровным белым светом. Зеркало запотело — откуда-то взялся пар, хотя воду она ещё не включала. Или включала? Она не помнила. Она посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Сквозь слой конденсата лицо казалось размытым, нереальным — чужим. Она провела ладонью по стеклу, стирая влагу, и под пальцами проступила она — бледная, красноглазая, с тёмными кругами, которые залегли так глубоко, будто кто-то вдавил ей в глазницы два больших пальца. Включила воду. Душ зашипел, потом зарокотал — сначала горячая, почти обжигающая струя ударила в кафельный пол, подняв облако пара. Изабелла шагнула под воду, не раздеваясь. Сначала — просто стояла, чувствуя, как футболка намокает, прилипает к телу, как джинсы тяжелеют, как волосы слипаются в мокрые сосульки. Потом всё-таки разделась. Медленно, не глядя, бросая мокрую одежду на пол. Она стояла под душем, пока горячая вода не кончилась. Сначала струя стала тёплой, потом чуть тёплой, потом ледяной. Холод обжёг кожу — тысячи иголок впились в плечи, в спину, в ноги. Она не уходила. Стояла, пока зубы не начали выбивать дробь, пока губы не посинели. Только тогда выключила воду. Вытерлась полотенцем — жёстким, старым, которое пахло стиральным порошком и почему-то пылью. Полотенце царапало кожу, оставляло красные полосы на плечах, на бёдрах, но она не чувствовала ничего, кроме холода. Она надела чёрную футболку — ту самую, с черепом, которую подарил ей бывший парень в прошлой жизни, в той, другой Москве, где всё было по-другому, где она ещё не знала, что такое настоящая боль. Футболка была старой, выцветшей, череп на груди потрескался и облупился. Она натянула джинсы — чёрные, узкие, с потёртостями на коленях. Завязала высокий хвост — пальцы дрожали, резинка соскальзывала три раза, прежде чем волосы наконец послушались. Она помнила только одно. Зои мертва. Зои, с которой она познакомилась вчера. Зои, которая улыбалась ей на прощание — той тёплой, солнечной улыбкой, от которой становилось легче дышать. Зои, которая назвала котёнка Лилу — как её сбежавшую собаку, как насмешку судьбы, которую она тогда не поняла. Зои, которая сказала: «Я рада, что встретила тебя». Последние слова. Последние. Она вышла в коридор. Остановилась перед большим зеркалом в резной деревянной раме — мамина гордость, привезённая с какой-то блошиного рынка. Смотрела на себя. Бледная. Красноглазая. С тёмными кругами, которые залегли так глубоко, будто кто-то вдавил ей в глазницы два больших пальца. В руке — красная гвоздика. Мама купила. Протянула молча, без слов, потому что слов не было. Сказала только: «Положишь на могилу. Или в гроб. Как принято». Голос у мамы был странный — чужой, механический, будто она читала инструкцию по эксплуатации. Изабелла не знала, как принято. Она никогда не была на похоронах. Никогда. Потому что раньше она смотрела на смерть издалека. Из снов. Из-за угла. Из безопасного далека, где не пахнет формалином и землёй, где нет этого липкого, сладковатого запаха, от которого тошнит и кружится голова. «Смерть пахнет по-разному, — подумала она, поворачивая гвоздику в пальцах. Стебель был гладким, прохладным, с мелкими зелёными листочками, приклеенными к стеблю прозрачной лентой. — В моих снах она пахла железом. Кровью. Ржавчиной. Как старые монеты, которые долго лежали в земле. А в реальности… в реальности она пахнет цветами. Слишком много цветов. Как будто ими можно перебить запах разложения. Нельзя. Ничем нельзя». Она вышла из квартиры. Дверь захлопнулась за ней — глухо, со старым, усталым вздохом. Ключ повернулся в замке с трудом — замок скрипел, не хотел поддаваться, но она справилась. Лифт не вызвала — пошла пешком. Шесть этажей вниз. Ступеньки мелькали перед глазами, как кадры старой киноплёнки — чёрно-белые, рваные, с царапинами. Раз, два, три. Изабелла считала их, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не слышать голос Зои у себя в голове. Четыре, пять, шесть. Подъезд. Тяжёлая железная дверь с кодовым замком — кнопки стёртые, цифр не разобрать. Она толкнула дверь плечом — та поддалась с протяжным скрипом. Улица. Ветер. Холодный. Злой. Ноябрьский. Он бил в лицо, срывал с головы невидимую шапку, забирался под куртку, леденил кожу. Изабелла не застёгивалась. «Молния сломалась», — подумала она, хотя молния работала исправно. Ей просто было всё равно. Она шла по знакомой улице — той самой, где вчера стояла у закрытой школы, ругалась на весь район («Все придурки! Пидоры! Дебилы!») и познакомилась с Зои. Теперь школа была открыта. Дети заходили внутрь — по одному, по двое, сбиваясь в шумные стайки. Смеялись. Толкались. Перебрасывались рюкзаками — один рюкзак, ярко-синий с принтом единорога, пролетел в воздухе и шлёпнулся в лужу. Обычный день. Обычная жизнь. Смех, крики, топот сотен ног. А Зои больше нет. Изабелла прошла мимо. Не остановилась. Не посмотрела. Плечи ссутулены, взгляд устремлён в асфальт — на трещины, на пятна жвачки, на мелкие камешки, вмёрзшие в асфальт после вчерашнего мороза. Ей не нужна была школа. Ей нужна была… Она не знала, что ей нужно. Изабелла узнала его сразу. Вчера они стояли здесь. Здесь, на этом самом месте — она помнила каждую трещину в асфальте под ногами, помнила, как ветер шевелил волосы Зои, как косички подпрыгивали, когда Зои смеялась. Они прощались, махали друг другу руками. Зои смеялась. Зои была жива. Зои была жива. Теперь у подъезда стояла чёрная машина. Катафалк. Изабелла никогда не видела катафалк вживую — только в кино, в американских фильмах, где такие машины всегда появлялись под дождём. Теперь она стояла перед ним на сухом ноябрьском ветру, и это было почему-то ещё страшнее. Машина была длинной, блестящей, с затемнёнными стёклами — такими тёмными, что за ними нельзя было разглядеть ничего. Блеск свежей полировки отражал серое небо, деревья с чёрными голыми ветвями, собственное лицо Изабеллы — искажённое, чужое, похожее на маску. Рядом — несколько человек в чёрном. Женщины плакали в платки — кружевные, бабушкины, с вышитыми уголками. Одна женщина, совсем молодая, с рыжими волосами, выбивающимися из-под чёрного капюшона, плакала навзрыд — громко, некрасиво, сотрясаясь всем телом. Мужчины стояли молча, с каменными лицами, сжимая в руках сигареты, которые никто не зажигал. Один мужчина — высокий, худой, с сединой на висках — смотрел в одну точку перед собой и медленно, механически сжимал и разжимал пальцы. Изабелла вошла в подъезд. Дверь была открыта — приоткрыта, подпёрта кирпичом, завёрнутым в газету. Газета была старой, пожелтевшей, с крупным заголовком: «СНОВА В ШКОЛУ!» — и фотографией улыбающихся первоклассников. Внутри пахло сыростью и старыми обоями — тем самым запахом, который бывает в подъездах, где никогда не делали ремонт. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, краска облупилась, кое-где виднелись пятна плесени. Дверь в квартиру Зои была открыта настежь. Кто-то выходил, кто-то заходил, и в этом бесконечном движении было что-то жуткое, неправильное. Люди шли прощаться, как в театр на премьеру — сдержанно, торжественно, с цветами в руках. Красные гвоздики, белые хризантемы, жёлтые розы — букеты были повсюду, их ставили на пол, на подоконник, на полку в прихожей, и от этого цветочного изобилия становилось душно. «Зои всегда хотела быть актрисой, — вспомнила Изабелла. Она стояла в прихожей, сжимая свою гвоздику так сильно, что стебель хрустнул. — Она сказала мне вчера. Сказала, что мечтает играть в кино. Что будет знаменитой. Что её имя узнает вся страна». Имя узнали. Но не так, как она хотела. Изабелла переступила порог. Сначала — прихожая. Узкая, с вешалкой на стене, с полкой для обуви, на которой стояли чьи-то ботинки — маленькие, женские, с цветочками. Над вешалкой — зеркало в овальной раме, потёртое по краям. Потом — коридор. Длинный, тёмный, с тремя дверями — в ванную, в спальню, в зал. Стены были оклеены обоями в мелкий цветочек — розовым по белому. Картина в рамке — какие-то горы, снег, сосны. И зал. Изабелла вошла в зал и замерла. Квартира была такой же, как во сне. Те же стены — светло-бежевые, с трещиной у потолка. Та же люстра — старая, хрустальная, с тремя плафонами, один из которых треснул. Тот же запах — ванили и корицы, смешанный с чем-то чужим, медицинским, формалиновым. Запах смерти. «Во сне я была здесь, — подумала она, оглядываясь. — Мы смотрели фильм, ели попкорн. Сидели на полу, укрывшись одним пледом. А потом Зои побежала за котёнком. И умерла». В зале, на том самом месте, где вчера стоял диван — старый, продавленный, с выцветшими подушками, — теперь стоял гроб. Деревянный. Тёмный. Обитый красной тканью, которая в свете люстры казалась чёрной, как запёкшаяся кровь. Гроб стоял на специальном постаменте — металлическом, с резными ножками, похожими на львиные лапы. Вокруг — цветы. Много цветов. Венки, букеты, отдельные розы в целлофане. Всё это качалось от сквозняка, шуршало, шептало. Изабелла подошла ближе. Каждый шаг давался с трудом. Ноги стали ватными — подгибались в коленях, не слушались. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировало, ладони вспотели так, что гвоздика скользила в пальцах. Она остановилась у гроба. Внутри лежала Зои. Она была не похожа на себя. Лицо — бледное, восковое, с синеватым отливом, как у старой куклы, которую долго держали на солнце. Губы — серые, сжатые в тонкую линию, без улыбки, без той теплоты, которая делала Зои Зои. Глаза закрыты — веки кажутся слишком тяжёлыми, слишком гладкими, как будто их накрыли плёнкой. Косички расплетены — кто-то расплёл их, наверное, мама, чтобы волосы лежали ровно, как у принцессы из сказки, которую никто не дочитал. Волосы расчёсаны и уложены аккуратными волнами, падают на плечи, на красную ткань, на сложенные руки. На лице — ещё земля. Кто-то нечаянно стряхнул с лопаты. Или это была не земля. Изабелла не хотела думать. Маленькие тёмные крупинки прилипли к щеке, к подбородку, к закрытому веку. На руках — отпечатки от колёс. Чёрные полосы на бледной коже, как следы от чернил на промокашке. Тонкие, изогнутые, страшные. Они шли от запястья до локтя — протекторные дорожки, которые оставили шины. — Машина проехалась по ней, — прошептал кто-то за спиной. Изабелла вздрогнула. Голос принадлежал пожилой женщине — маленькой, сгорбленной, в чёрном платке, повязанном узлом под подбородком. Женщина смотрела на Зои и качала головой — медленно, без остановки, как маятник. — Говорят, даже не затормозил. Скрылся с места. Водитель, видите ли, испугался. Испугался он! А девочка лежит теперь. Женщина перекрестилась, раз, другой, третий. Губы её шевелились — наверное, молилась. Изабелла не обернулась. Она смотрела на Зои. На её лицо — такое спокойное, такое чужое. На её руки — с отпечатками шин. На красную ткань, которая казалась такой уютной и такой чужой одновременно, как обложка чужой книги, которую ты никогда не откроешь. — Я тебя никогда не забуду, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Моя первая подруга здесь. Которая не предала. Голос дрожал — тонкая, натянутая струна, готовая лопнуть. Она наклонилась. Медленно. Осторожно. Как будто Зои могла проснуться от резкого движения. И поцеловала Зои в щёку. Кожа была холодной. Твёрдой. Как лёд. Как камень. Как мраморный пол в старых церквях. Изабелла почувствовала этот холод губами — он проник внутрь, в зубы, в дёсны, в язык. Она не отдёрнулась. Стояла так несколько секунд, чувствуя под губами восковую кожу, чувствуя запах — не ванили, не корицы, а чего-то другого, сладковатого и тошнотворного. Потом выпрямилась. Положила гвоздику в гроб — рядом с Зои, на её грудь, туда, где когда-то билось сердце. Гвоздика упала на сложенные руки, перекрестилась с другой гвоздикой — белой, чьей-то чужой. И заплакала. Слёзы текли сами собой, не спрашивая разрешения. Они собирались на нижних веках, тяжелели, срывались и катились по щекам — медленно, горячо, солёно. Она не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят все. Ей всё равно. — Прости, — прошептала она. — Я не спасла тебя. Во сне я могла. В реальности… в реальности я даже не знала. Она стояла у гроба, не в силах уйти. Не в силах остаться. Ноги приросли к полу, руки висели плетьми, голова была пустой и тяжёлой одновременно. Кто-то тронул её за плечо. Изабелла вздрогнула — всем телом, как от удара током. Повернулась. Женщина в чёрном платке. Не та, старая, а другая — помоложе, лет сорока, с усталым лицом и красными, опухшими глазами. Платок съехал набок, открывая седую прядь у виска. — Девочка, — сказала женщина. Голос сиплый, простуженный — от слёз, наверное. — Ты Зоина подруга? — Да, — кивнула Изабелла. Голос не слушался — сорвался на шёпот. — Она о тебе говорила. Вчера вечером. — Женщина вытерла глаза краем платка, но слёзы всё равно текли. — Сказала, что встретила замечательную девочку. Что вы будете дружить. Что она так рада… Она так давно хотела подругу… Женщина не договорила. Заплакала. Громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Изабелла обняла её. Она не знала эту женщину. Может, тётя. Может, соседка. Может, просто чужая, которая тоже пришла прощаться. Но сейчас это не имело значения. Они стояли так — чужая женщина и чужая девочка, — и плакали вместе. О той, кого знали всего один день. О той, чья улыбка успела стать родной. О той, кого больше нет. Но иногда одного дня достаточно. Иногда одного дня хватает, чтобы запомнить навсегда. Изабелла выбежала из квартиры. Не пошла — побежала. По коридору, мимо зеркала в овальной раме, мимо вешалки с чужими пальто. В прихожую. К выходу. По лестнице — вниз, перепрыгивая через ступеньки. Раз — пролёт, два — пролёт. Перила холодные, шершавые, она скользит по ним ладонью, не чувствуя боли. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят — каждый вдох как глоток огня. На улицу. Прочь от запаха цветов и формалина. Прочь от красной ткани и бледного лица. Прочь от восковой кожи и отпечатков шин. Прочь от смерти. Она бежала, не разбирая дороги. Сапоги шлёпали по лужам — грязная вода разлеталась в стороны, оставляя тёмные брызги на джинсах. Куртка распахнулась, хлопала на ветру, как крыло подбитой птицы. Волосы выбились из хвоста, лезли в лицо, в глаза, в рот. Она бежала, пока лёгкие не загорелись огнём. Пока в боку не закололо так сильно, что пришлось остановиться. Боль была острой, режущей — как нож, который кто-то всадил под рёбра и медленно поворачивает. Она стояла посреди улицы, согнувшись пополам, уперев руки в колени. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные точки. Она дышала — глубоко, часто, жадно, как выброшенная на берег рыба, которая никак не может набрать достаточно воздуха. — Почему? — спросила она у неба. Небо молчало. Серое, низкое, набрякшее. Ни облачка, ни просвета. Просто серая бесконечность, равнодушная и огромная. — Почему Зои? — крикнула она громче. Голос сорвался, стал высоким, почти детским. — Она не сделала ничего плохого! Она просто спасла кошку! Небо молчало. Мимо прошла женщина с коляской — покосилась на Изабеллу, ускорила шаг. Парень в наушниках прошёл, не глядя. Кто-то на том берегу улицы остановился, посмотрел, пошёл дальше. — Судьба сыграла злую шутку, — прошептала Изабелла. — Очень злую. Она выпрямилась. Спина хрустнула — позвонки щёлкнули, как сухие ветки. Вытерла лицо рукавом — куртка была мокрой от слёз, от дождя, от всего сразу. Щёки горели, глаза опухли, нос распух и болел при каждом вдохе. И пошла домой. Медленно. Тяжело. Как старуха. Как человек, который нёс на плечах груз, который невозможно сбросить. Сапоги волочились по асфальту, подошвы шаркали — ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Ветер дул в спину, подталкивал, торопил, но она не ускорялась. Дома. Изабелла закрылась в комнате. Повернула ключ в замке — маленьком, блестящем, врезанном в дверную ручку. Щёлкнуло. Теперь никто не войдёт. Села на кровать. Пружины матраса жалобно скрипнули — старый матрас, ещё из той квартиры, из той жизни. И уставилась в одну точку. На стену. На обои цвета топлёного молока. На маленькое пятнышко — кофейное, наверное, или чайное, — которое осталось от прошлых жильцов. Перед глазами — лицо Зои. Живое. С улыбкой — той самой, тёплой, как солнечный луч. С косичками — аккуратными, с синими резинками на концах. С тёплыми карими глазами, в которых блестели искорки. И другое лицо. Мёртвое. Восковое. С закрытыми глазами и серыми губами. Изабелла закрыла глаза. Открыла. Лица не исчезли. — Я никогда тебя не забуду, — повторила она. — Никогда. Голос был пустым. Безжизненным. Как у робота, у которого садятся батарейки. Она легла. Свернулась калачиком — колени поджаты к груди, руки обхватывают голени, позвоночник выгнут дугой. Обняла подушку — наволочка была прохладной, гладкой, пахла стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, её собственными слезами. — Никогда. Глаза закрылись сами собой. Веки были тяжёлыми — как свинцовые пластинки, которые кто-то положил на глаза. Она не заметила, как уснула. Ночь. Изабелла стояла в темноте. Не такой, как раньше. Не той густой, вязкой черноты, которая давила на плечи и забиралась под кожу. Другой — пустой. Бесконечной. Как космос. Вокруг — ничего. Ни стен, ни пола, ни потолка. Ни звуков, ни запахов, ни ветра. Только она и эта пустота. Под ногами — лужа крови. Она появилась не сразу. Сначала — одна капля. Потом вторая. Потом они слились, растеклись, заполнили всё пространство под ногами. Большая. Красная. Чёрная в этой бесконечной темноте. Она пульсировала, как живая — то расширялась, то сжималась, то снова расширялась. Как будто у крови было своё сердце. И рядом — книга. Она лежала прямо в луже, наполовину погружённая в красную жижу. Книга была старой — кожаный переплёт, потёртый на углах, с медными застёжками, которые давно проржавели. Пропитанная кровью. Страницы слиплись, стали коричневыми, ломкими, как осенние листья. На обложке — золотые буквы, которые невозможно прочитать. Они расплывались, менялись, складывались в слова, которых не было. Изабелла наклонилась. Кровь хлюпнула под ногами — тёплая, густая, липкая. Она чувствовала её даже сквозь подошвы сапог — сапог, которых здесь не было, потому что она была босиком. Она подняла книгу. Пальцы окрасились в красный. Кровь затекла под ногти, заполнила кожные складки, потекла по запястью, по предплечью, по локтю. Книга была тяжёлой — намного тяжелее, чем казалась. И холодной. Как лёд, вынутый из морозилки. Она открыла первую страницу. Пальцы дрожали. Кровь капала с них на бумагу, расплывалась кляксами, делала буквы ещё более неразборчивыми. Там не было слов. Только имена. Одно имя. Зои. Написано красным. Текло. Пульсировало. Дышало. Изабелла смотрела на это имя, и оно смотрело на неё. Живое имя. Мёртвое имя. Она хотела закрыть книгу, но не могла. Пальцы не слушались. Страницы листались сами собой — одна, вторая, третья. Пустые. Белые. Чистые. Но Изабелла знала. Их заполнят. Одно за другим. Имя за именем. *** Изабелла проснулась с криком. Села на кровати, резко, как подброшенная пружиной. Глаза распахнуты, зрачки расширены, дыхание частое, поверхностное. Сердце колотилось где-то в горле — она чувствовала его вкус, железный, кровавый. В висках стучало. Гулко. Больно. Как будто кто-то молотком отбивал ритм. Ладони вспотели. Простыня под ней была мокрой — от пота, от слёз, от всего сразу. Она посмотрела на тумбочку. Там лежал листок. Смятый. Развёрнутый. С неровными краями — оторванный от тетради, не отрезанный. На нём — её собственный почерк, кривой, нервный, с нажимом, продавливающим бумагу. «Раньше я была наблюдателем во сне. Наблюдала за смертью тех, кого я ненавижу. А сейчас… Темнота. Большая лужа крови. Что это значит?» Изабелла взяла листок. Пальцы дрожали — бумага шелестела, не хотела слушаться. Поднесла к глазам, к самому носу, хотя и так знала каждое слово наизусть. — Теперь я знаю, что это значит, — сказала она. Голос был чужим. Хриплым. Сломанным. Как радио, которое поймало не ту волну. — Это значит, что кто-то умрёт. Тот, кто стал мне дорог. Она сжала листок. Бумага хрустнула — жалобно, тонко, как писк мыши. Скомкала его в кулаке, но не выбросила. Разжала пальцы. Листок расправился сам — не до конца, но почти. — Зои стала мне дорог. И она умерла. Она посмотрела в потолок. На трещины. На паутину от люстры. На тени, которые ползли по стенам от уличных фонарей. — Кто следующий? Тишина. Часы на стене тикали — мерно, бесконечно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного. Изабелла легла обратно. Головой на подушку — мокрую, скомканную. Закрыла глаза. Она не знала ответа на свой вопрос. Но знала, что скоро узнает. Потому что сны не врут. Сны всегда говорят правду. Просто мы не всегда готовы её услышать.