Смерть не спросит

Понедельник. Утро было серым и липким, как старая вата. Свет едва пробивался сквозь плотные облака, и казалось, что день так и не наступит — так и останется сумерками, бесконечными и тоскливыми. Изабелла стояла перед дверью нового класса и сжимала портфель так сильно, что побелели костяшки пальцев. Портфель был старым, потрёпанным, с оторванным ремешком — она так и не пришила его, и теперь он болтался, цеплялся за ноги, раздражал. Внутри гудели голоса — чужие, незнакомые, равнодушные. Гул был плотным, многослойным: кто-то смеялся — высоко, заливисто, по-детски; кто-то спорил — голоса натыкались друг на друга, как мячики в пинболе; кто-то громко жевал, чавкая, как поросёнок, — влажный, неприятный звук, от которого хотелось заткнуть уши. «Хочу провалиться под землю, — подумала она. — Прямо сейчас. Здесь. Сквозь этот линолеум, через бетон, через арматуру, через трубы и кабели. На глубину, где никто не найдёт. Где темно и тихо. Где нет снов». Она сделала шаг вперёд. Порог. Ещё шаг. Ещё. Линолеум под ногами — серый, с чёрными крапинками, стёртый до блеска в проходах между партами. В воздухе пахло мелом, старыми учебниками и чем-то сладковатым — может быть, духами учительницы, может быть, жвачкой, которую кто-то прилепил под парту. Учительница — женщина лет сорока с усталым лицом и вечно недовольными глазами — стояла у доски, сложив руки на груди. На ней был серый костюм, блузка с рюшами, очки в тонкой золотой оправе. Она посмотрела на Изабеллу поверх очков — тем особенным взглядом, который говорит: «Ты уже надоела мне, хотя я вижу тебя впервые». — Знакомьтесь, это Изабелла, — сказала учительница. Голос у неё был ровным, без интонаций, как у диктора прогноза погоды. — Она будет учиться с вами. Прошу любить и жаловать. Класс не обрадовался. С задней парты кто-то зевнул — протяжно, с присвистом. В третьем ряду девочка с длинными нарощенными ногтями уткнулась в телефон, не поднимая головы. Парень у окна, в капюшоне, натянутом на самые глаза, даже не поднял головы — просто продолжал рисовать что-то в тетради, водя ручкой взад-вперёд, как заведённый механизм. Изабелла прошла к свободной парте у окна. Парта была старой, с выцарапанными на крышке надписями: «Здесь был Вася», «Математика — зло», чьё-то сердце, пронзённое стрелой. Она села на стул — скрипучий, шатающийся, с погнутой ножкой. Достала учебник — тяжёлый, с потрёпанным корешком, пахнущий типографской краской и чужими руками. Тетрадь — новую, с чистыми белыми листами, на которых ещё ничего не написано. Пенал — синий, с выцветшей картинкой космического корабля. Разложила всё ровными рядами, как солдатиков. Учебник — строго посередине. Тетрадь — справа. Пенал — слева. Ручка — рядом с тетрадью, параллельно краю парты. Закрыла глаза. «Только бы не спать, — подумала она. — Только бы не уснуть. Не здесь. Не сейчас. Не перед ними». Она открыла глаза и смотрела на одноклассников. Они казались ей призраками — плоскими, ненастоящими, как персонажи дешёвого сериала, у которых нет прошлого и будущего. Кто-то переписывался в телефоне — большие пальцы мелькали над экраном с пугающей скоростью. Кто-то рисовал череп на последней странице тетради — выводил глазницы, носовую полость, трещину на лбу. Кто-то жевал булку, купленную в столовой, и крошки сыпались на парту, как мелкий снег. Ей не было до них дела. Ей вообще ни до кого не было дела. После Зои… После Зои внутри поселилась пустота. Такая огромная, что, казалось, в ней можно спрятать целый город. Или всю Москву. Или весь мир. Она была плотной, этой пустотой — как вакуум, который давит изнутри, сжимает рёбра, не даёт сделать полный вдох. Учительница что-то писала на доске — мелкими, аккуратными буквами, выводя каждую чёрточку. Мел скрипел — тонко, противно, заставляя зубы ныть. Изабелла не слушала. Она смотрела в окно. Там, за стеклом, летели птицы. Чёрные, быстрые, куда-то на юг. Как в детстве. Как в тех снах, которые она видела раньше — когда была просто наблюдателем. Теперь она не наблюдатель. Теперь она — участник. И это было страшнее всего. Звонок прозвенел неожиданно — резко, металлически, как удар по рельсу. Изабелла вздрогнула всем телом. Класс взорвался движением: все вскочили, заговорили, засмеялись, задвигали стульями — ножки визжали по линолеуму, как живые существа. Изабелла вышла в коридор. Коридор был длинным, бесконечным, с высокими потолками и голыми стенами, выкрашенными в бледно-зелёный — больничный цвет. Вдоль стен — шкафчики для сменки, некоторые открытые, с торчащими рукавами курток и скомканными шапками. Лампы под потолком горели тускло, желтоватым светом, и тени под ними казались слишком тёмными, слишком густыми. Она достала телефон. Нашла в контактах номер Рикки — старую подругу, с которой они не общались несколько месяцев. С которой поссорились из-за ерунды, как это часто бывает в шестнадцать лет, когда каждое слово кажется последним, а каждая обида — смертельной. Пальцы замерли над экраном. Она смотрела на имя — «Рикка ♥» — и на старую фотографию, где они вместе смеются в каком-то кафе, держа в руках огромные кружки с горячим шоколадом. Та жизнь казалась чужой. Как будто это была не она, а кто-то другой — счастливый, беззаботный, не знающий, что такое сны и лужи крови. Она нажала «вызов». Прижала телефон к уху. Динамик был холодным, гладким, прилипал к мочке. Гудки. Один. Второй. Третий. На четвёртом — ответили. — Алло? — раздался голос. Сонный. Недовольный. С хрипотцой — как у человека, которого разбудили посреди дня. — Рикка, это я, — сказала Изабелла. Голос у неё самой сел — от волнения, от страха, от всего сразу. — Изабелла. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Изабелла слышала дыхание Рикки в трубке — ровное, спокойное. — Изи? — голос Рикки изменился, стал теплее, выше, в нём появились нотки удивления. — Привет. Давно не общались. — Да. Я… я переехала. В Москву. — Ого. — Рикка присвистнула — коротко, сквозь зубы. — А я думала, ты всё ещё там, у себя. В своей дыре. — Нет. Тут. С родителями. — И как? — Нормально, — соврала Изабелла. Слова вышли сами собой, механически, как заученная фраза. Она посмотрела в потолок — на лампу, вокруг которой кружилась мёртвая муха, на трещину в штукатурке, похожую на карту неизвестной страны. — Слушай, мне столько надо рассказать… — Ой, Изи, — перебила Рикка. Голос её стал быстрее, торопливее. Изабелла услышала на заднем плане шелест страниц — кто-то листал книгу, много книг, быстро, нервно. — Прости, прости, прости. Я сейчас не могу. У меня сессия. Завал. Если я не сдам историю искусств, меня отчислят. Понимаешь? Отчислят. Мама убьёт. — Ладно, — голос Изабеллы стал тише. Тише, чем она хотела. Почти шёпот. — Извини, что помешала. — Изи, постой! — Рикка заговорила быстрее, почти выкрикивая слова. — Я совсем забыла. Ты же любишь книжки, да? — Люблю. — Тут у нас одна знакомая приехала в Москву. Книжный магазин открыла. «Мир фантазий» называется. Если придёшь и скажешь, что знаешь меня, она тебе скидку сделает. Для знакомых — просто Юля. Хорошая девушка. Немного странная, но хорошая. — Спасибо, — сказала Изабелла. — Я схожу. — Обязательно. И не пропадай. Пока. — Пока. Гудки. Длинные, ровные, бесконечные. Изабелла убрала телефон в карман джинсов. Карман был тесным, телефон еле влез, торчал углом. Она прижала его ладонью, чувствуя, как вибрирует динамик — наверное, кто-то написал в мессенджере, но ей было всё равно. «Мир фантазий», — подумала она. — «Хорошее название. Как будто приглашают в другой мир. Где нет смерти. Где нет снов. Где нет луж крови. Где Зои всё ещё жива и улыбается своими косичками». Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой, как переваренный кофе. Таких миров не существует. Она знала это лучше, чем кто-либо. После уроков Изабелла не пошла домой. Она вышла из школы — дверь хлопнула за ней с глухим, усталым звуком, — и остановилась на крыльце. Ветер дул в лицо, холодный, колючий, с мелкими снежинками, которые таяли на щеках, оставляя мокрые дорожки. Она достала телефон, открыла карту, нашла адрес. «Мир фантазий» оказался рядом с её домом — в двух кварталах, в старом здании с облупившейся краской. Здание было двухэтажным, кирпичным, с высокими окнами, запылёнными и тёмными. Краска на фасаде — когда-то бежевая, теперь грязно-серая — отслаивалась хлопьями, как змеиная кожа. Вывеска светилась в темноте неоново-синим — буквы мерцали, подмигивали, иногда затухали на секунду, потом загорались снова. Изабелла остановилась перед дверью. Дверь была деревянной, тяжёлой, с кованой ручкой в виде дракона — крылья расправлены, пасть открыта. Выдохнула. Пар вырвался изо рта облачком, тут же растворился в холодном воздухе. Она толкнула дверь. Внутри было пусто. И тихо. Так тихо, что она слышала биение собственного сердца — глухое, ровное, как метроном. Пыльно. Свет — тусклый, жёлтый, от лампочек, которые свисали с потолка на длинных проводах, раскачиваясь от сквозняка. Большинство шкафов ещё не заполнили — они стояли пустые, с голыми полками, на которых кое-где валялись забытые книги, брошенные кем-то наспех. Книги лежали на боку, стопками, одна на другой, как домино, готовое упасть. — Здесь есть кто-нибудь живой? — спросила Изабелла. Голос прозвучал глухо, как в подвале. Стены поглотили звук, не пустили дальше первого ряда стеллажей. — Да! — отозвался голос из глубины магазина. — Извините, сейчас подойду! Голос был молодым, звонким, с нотками одышки — будто человек бежал. Или тащил что-то тяжёлое. Изабелла прошла вперёд, оглядываясь. Пальцы скользили по корешкам книг на полках — шершавые, гладкие, кожаные, тканевые. Запах бумаги и типографской краски щекотал ноздри, напоминая о доме, о той, прошлой жизни, где были книги, где были друзья, где был парень, который предал. Она подошла к столу у кассы. Стол был старым, массивным, из тёмного дерева, покрытого слоем пыли. На столе лежали тонкие тетради — в клетку, в линейку, с потрёпанными уголками, — ручка с засохшей пастой, калькулятор на солнечной батарее, который показывал ноль. По одной из тетрадей полз паук. Чёрный. Мохнатый. С длинными лапками, которые шевелились в воздухе, как пальцы пианиста. Лапки были тонкими, почти прозрачными на концах, с крошечными коготками. Паук двигался медленно, плавно, перебирая конечностями — раз, два, три, четыре, — и каждый шаг отдавался в голове Изабеллы глухим толчком. Изабелла отшатнулась. Сапоги скрипнули по линолеуму, она налетела спиной на стеллаж — книги посыпались, загремели об пол, оставляя на пыльной поверхности следы-отпечатки. — Терпеть не могу пауков, — прошептала она. Она сделала шаг назад, не глядя, пятясь. Споткнулась о стопку книг, которые кто-то оставил на полу — высокая башня из детективов в мягких обложках, — и… — Ай! Они упали вместе. Изабелла и девушка, которая несла огромную стопку книг. Удар был несильным, но неожиданным. Изабелла почувствовала, как чьи-то руки хватают воздух, как книги разлетаются в стороны, как чьё-то тело наваливается на неё, и они обе падают на пол — на груду книг, которые смягчили падение. Книги разлетелись, как стая испуганных птиц — тяжёлые тома шлёпались на линолеум с глухими ударами, тонкие брошюры планировали, как кленовые листья. Корешки трещали, страницы шелестели. — Извините! — затараторила Изабелла, помогая собирать. Она вскочила на колени, хватая книги — одну, вторую, третью, складывая их в стопку, которая тут же рассыпалась. — Я не специально! Я испугалась паука и… — Да ничего, — ответила девушка, улыбаясь. Она тоже сидела на полу, раскинув ноги, с книгой на голове — та съехала набок, закрывая половину лица. Девушка поправила её, сняла, положила в стопку. — Я сама виновата. Взяла столько книг — ни пройти, ни проехать. Они поднялись с пола. Книги остались лежать кучей — теперь уже не стопкой, а хаотичным нагромождением, как баррикада. Изабелла наконец рассмотрела ту, с кем столкнулась. Девушка лет девятнадцати. Волосы тёмные, почти чёрные, собраны в небрежный пучок на затылке — несколько прядей выбились, падали на лицо, на шею. Глаза — серо-зелёные, с золотистыми крапинками, как осенние листья после дождя. В глубине глаз — веснушки, мелкие, едва заметные. На ней — свитер с оленями: красные носы, коричневые рога, белые пузики. Свитер был великоват, рукава закрывали кисти рук, воротник съезжал на плечо. Джинсы — синие, потёртые на коленях, с выцветшей заплаткой. И смешные носки с единорогами — розовыми, с золотыми рогами и радужными хвостами, выглядывающие из-под штанин. — Меня зовут Юля, — сказала девушка, протягивая руку. Ладонь была тёплой, сухой, с коротко стрижеными ногтями, без лака. — Я здесь хозяйка. Чай будешь? — Буду, — кивнула Изабелла. Голос прозвучал тише, чем она хотела. Она вдруг поняла, как сильно замёрзла по дороге, как горят щёки на ветру, как хочется тепла. — Отлично. — Юля улыбнулась — широко, открыто, с ямочками на щеках. — Я заварю. А ты пока посмотри книги. Только не пугайся пауков — они тут безобидные. Книжные. Пыльных едят. Она подмигнула и ушла в подсобку, скрывшись за дверью с табличкой «Только для персонала». Изабелла осталась одна. Пока чайник кипел — Изабелла слышала, как он шумит за стеной, как вода набирает температуру, переходя от тихого шелеста к яростному кипению, — она бродила между стеллажами. Здесь было много книг. Очень много. Тысячи. Десятки тысяч. Они стояли ровными рядами, как солдаты на параде, — корешки разных цветов: красные, синие, зелёные, чёрные, белые. Некоторые были новыми, с блестящей плёнкой, другие — старыми, с потрёпанными краями и выцветшими буквами. На любой вкус. Романы — высокие, толстые, с красивыми женщинами на обложках. Детективы — с черепами и пистолетами. Ужасы — с красными обложками и клыками на корешках, с капающей кровью и искажёнными лицами. Фантастика — с космическими кораблями и инопланетными пейзажами. Целый раздел про вампиров. Изабелла остановилась, пробежала пальцами по корешкам: «Дракула», «Интервью с вампиром», «Сумерки» — потрёпанная, с ценником из магазина подержанных книг. На корешках — клыки, красные глаза, бледные лица. Целый раздел про призраков — с бледными лицами и прозрачными силуэтами. Книги здесь были тонкими, почти невесомыми, с размытыми картинками на обложках. Целый раздел про оборотней — с шерстью и жёлтыми глазами. На одной из обложек — волк, оскаливший пасть, с капающей с клыков слюной. Изабелла выбрала несколько. Классику ужасов — По, Лавкрафт, Кинг. Современных авторов — с именами, которые она видела в интернете. Тонкие сборники рассказов — с интригующими названиями. Собрала стопку. Книги были тяжёлыми — руки заныли, локти захрустели. Она поставила стопку на стол у кассы, аккуратно, чтобы не рассыпалась. Юля уже вышла из подсобки. Она разливала чай — тёмно-зелёный, с бергамотом, пахнущий цитрусами и чем-то цветочным. Разливала в такие же тёмно-зелёные кружки — глиняные, ручной работы, с неровными краями и мелкими пузырьками в глазури. — Я подруга Рикки, — сказала Изабелла, садясь на стул. Стул был скрипучим, с продавленным сиденьем, обтянутым выцветшим велюром. — Она сказала, вы знакомы. — Рикки? — Юля улыбнулась — мягко, ностальгически, как вспоминают старое доброе кино. — О, это моя давняя приятельница. Мы вместе учились. Она всегда носила с собой книгу, даже в туалет. И всё время говорила, что станет великим писателем. Как она? — Нормально. Готовится к сессии. — Удачи ей. — Юля пододвинула кружку к Изабелле. — Она умная, справится. Всегда справлялась. Даже когда казалось, что нет. Они пили чай. Горячий, обжигающий. Изабелла сделала глоток — язык обожгло, по горлу потекла теплота, опускаясь в желудок, разливаясь по всему телу. Она поставила кружку на стол, обхватила её ладонями — глина была шершавой, тёплой, с мелкими неровностями. И молчали. Неловко. Но не слишком. Тишина была плотной, но не давящей — как одеяло, которым укрываешься холодной ночью. — Ты грустная, — заметила Юля. Она смотрела на Изабеллу поверх кружки — серо-зелёные глаза с золотистыми крапинками впивались, но не больно, а мягко, как врач, который осматривает пациента. — Да так, — Изабелла пожала плечами. Пожатие вышло вялым, почти незаметным. — Подруга умерла. Юля поставила кружку. Медленно. Осторожно. Как будто боялась разбить. — Сочувствую. Голос у неё стал тише, глубже. В нём появилась та особая интонация, которую люди используют, когда не знают, что сказать, но хотят сказать хоть что-то. — Спасибо. Изабелла смотрела в свою кружку. Чай был тёмным, почти чёрным, с золотистой каймой по краям. На поверхности плавали мелкие чаинки — они кружились, сталкивались, расходились. Они снова замолчали. — Книги — это лучший способ забыться, — сказала Юля. Голос её стал громче, увереннее, как у человека, который говорит о том, во что верит. — Уходишь в другой мир и не думаешь о своём. И все эти миры — они настоящие, понимаешь? Пока ты читаешь — они реальны. А когда закрываешь книгу — они остаются с тобой. Частичкой. — Я тоже так думаю, — кивнула Изабелла. Она взяла кружку, сделала ещё один глоток. Чай чуть остыл — теперь он был тёплым, почти не обжигающим. Дома. Изабелла сидела на полу. Вокруг — книги. Они лежали везде: на кровати — стопкой на подушке, на стуле — раскрытая где-то в середине, на подоконнике — прислонённые к стеклу корешками, на полу — разбросанные веером, как карты гадалки. Их обложки переливались в свете настольной лампы — жёлтом, тёплом, уютном, — как драгоценные камни. Красные, синие, чёрные, белые — цвета смешивались, отражались друг в друге, создавали на стенах радужные блики. Она взяла одну — про вампиров, толстую, с багровой обложкой и серебряным тиснением. Открыла на первой странице. Бумага была гладкой, белой, пахла свежей типографской краской — приятный, острый запах, от которого щипало в носу. «В детстве я боялся темноты. Теперь я боюсь того, что в ней прячется». Она перевернула страницу. Пальцы скользнули по краю, чуть не порезались — бумага была острой, как лезвие. «Они приходят ночью. Бесшумно. Как тени. Как сны». Изабелла вздрогнула. «Как мои сны», — подумала она. Слово «сны» горело на странице, как уголёк. Она смотрела на него секунду, другую, третью — буквы расплывались, собирались снова, расплывались. Она положила книгу. На пол, рядом с ногой. Встала — колени хрустнули, затекли от долгого сидения. Прошла к столу, где стоял чайник — старый, советский, с потрескавшейся эмалью. Налила в кружку — вода была уже почти холодной, только чуть тёплой. Отпила глоток. Горько. Пусто. Она стояла у стола, сжимая кружку в руках, смотрела в окно. За стеклом — ночь. Чёрная, беззвёздная, с редкими огнями далёких домов. Где-то внизу проехала машина — фары на секунду осветили потолок, и тени на стенах дёрнулись, как испуганные звери. Вдруг с кровати упала книга. Толстая. В чёрном переплёте. С золотыми буквами на обложке. Она упала не просто так — не скатилась по стопке, не соскользнула с подушки. Она упала, как будто кто-то сбросил её. Целенаправленно. С силой. Изабелла повернулась. Мир закачался. Кружка выпала из рук — полетела вниз, к полу, к ковру. Грохот разбитого стекла показался ей далёким, как будто не здесь, в другой комнате, в другом доме. Чай разлился по ковру — тёмное, быстро расползающееся пятно, похожее на лужу крови. Пол ушёл из-под ног — она почувствовала это всем телом: ступни потеряли опору, колени подогнулись, позвоночник прогнулся. Потолок накренился, стены поплыли, как в калейдоскопе, — обои смешались с тенями, тени — с книгами, книги — с пустотой. Изабелла упала. Не на пол. В темноту. Темнота. Густая. Вязкая. Бесконечная. Изабелла стояла в пустоте и не видела своих рук. Даже если подносила их к самому лицу — ничего. Только чернота, плотная, как бархат, и холод, который пробирал до костей, до самого нутра. Она сделала шаг. Звука не было. Нога ступила во что-то мягкое, податливое — не пол, не земля, не вода. Что-то среднее. Второй шаг. Третий. Она не знала, куда идёт. Просто шла. Споткнулась. Обо что-то. О твёрдое. Острое. Мягкое одновременно — как будто она наступила на живое существо, которое сначала поддалось, а потом затвердело. Она опустилась на колени. Провела рукой по полу — там, где должен был быть пол. Жидкость. Тёплая. Липкая. Она обволакивала пальцы, затекала между ними, заполняла складки кожи. Кровь. Она не сомневалась ни секунды. Она нащупала предмет — тяжёлый, с твёрдыми углами, с гладкой поверхностью, прохладной, как лёд. Книга. Изабелла подняла её. Пальцы окрасились в красный — она почувствовала, как кровь стекает по запястью, капает на локоть, на плечо. Книга была тяжёлой — намного тяжелее, чем должна быть. Казалось, она весит не килограмм, не два, а все десять. Или двадцать. Или столько, сколько весит чья-то жизнь. Вспышка. Света не стало больше — вокруг по-прежнему была тьма, — но книга засветилась сама. Золотые буквы на обложке загорелись, как раскалённые угли — жёлтым, оранжевым, красным. Они пульсировали, дышали, меняли оттенок. «Ядовитые пауки». Изабелла открыла книгу. Страницы были пропитаны кровью. Коричневые, ломкие, слипшиеся — некоторые невозможно было отделить друг от друга, они рвались с сухим треском, оставляя на пальцах коричневые разводы. На одной из страниц — фотография. Паук. Тот самый. Чёрный. Мохнатый. С длинными лапками, которые шевелились даже на картинке — или ей только казалось? Он смотрел с бумаги чёрными блестящими глазами, в которых отражался её собственный страх. Тот, который полз по тетради в книжном магазине. Тот, кого она испугалась. Тот, из-за кого она упала и столкнулась с Юлей. Изабелла выронила книгу. Она упала в лужу крови — глухо, с плеском. Кровь брызнула во все стороны, попала на лицо, на губы. Вкус железа. Солёный. Тёплый. Вспышка. Она стояла в книжном магазине. Всё было как днём: стеллажи — высокие, до потолка, заполненные книгами; стол — массивный, тёмный, с тетрадями и калькулятором; касса — старая, механическая, с рычагами и кнопками; тетради — те же самые, на столе, одна раскрыта, на ней — след от кружки. Только свет был другим. Мёртвым. Серым. Как в старом кино, когда плёнка выцвела и изображение стало плоским, бескровным. Ни теней, ни бликов — только ровный, бесцветный свет, льющийся откуда-то сверху. Изабелла посмотрела на свои руки. Чистые. Без крови. Она выбежала на улицу — дверь поддалась легко, даже не скрипнула. Подняла голову. Вывеска. «Мир фантазий». Буквы не светились. Они были серыми, как всё вокруг, — мёртвыми. — Нет, — прошептала она. — Опять. Нет. Не опять. Она ударила кулаком по асфальту. Больно. Но во сне боль приглушённая, как воспоминание о боли — далёкое, почти нереальное, но всё равно острое. Костяшки хрустнули, кожа на пальцах лопнула, но крови не было. — Пиздец! — закричала она. Голос разнёсся по пустой улице, отразился от стен домов, умножился эхом. — Твою ж мать! Кто угодно в этом мире, но не… — Изабелла! — раздался голос. Она подняла голову. По улице шла Юля. В чёрном пальто — длинном, почти до щиколоток, с большими пуговицами в виде цветов. С книгой в руках. Той самой. В чёрном переплёте. С золотыми буквами, которые не светились, но были видны — чёткими, острыми, как надпись на надгробии. «Ядовитые пауки». — Изабелла! — повторила Юля, улыбаясь. Улыбка была странной — не живой. Как у куклы, у которой нарисовали рот краской. Глаза — серо-зелёные, с золотистыми крапинками — смотрели в одну точку, сквозь Изабеллу, мимо неё. — Привет! Давно не виделись. Она подошла ближе. Шаг, второй, третий. Пальто не колыхалось — не было ветра. Тишина стояла такая, что слышно было, как скрипят снежинки под ногами. Хотя снега не было. Изабелла смотрела на книгу в её руках. Не могла оторвать взгляд. — Что у тебя? — спросила она. Голос не дрожал — потому что во сне она умела контролировать страх. Прятать его глубоко, в самый низ живота, где он сворачивался клубком и затихал. — Это? — Юля подняла книгу. — Нашла на полке. Думала, ты захочешь посмотреть. Ты же любишь ужасы. Все эти страшилки про монстров и прочее. — Я… — начала Изабелла. Юля уже шла к двери магазина. Открывала замок — ключ повернулся с мягким щелчком, дверь отворилась сама собой, без скрипа, без усилия. — Заходи, — позвала она, переступая порог. — Чай будешь? — Буду, — ответила Изабелла. Она зашла. Юля положила книгу на стол, рядом с кассой. Положила аккуратно, ровно, параллельно краю стола — как будто книга была драгоценностью, которую нельзя повредить. — Я сейчас, — сказала она. — Поставлю чайник. И ушла в подсобку — за ту самую дверь с табличкой «Только для персонала». Дверь закрылась за ней с мягким, почти ласковым шелестом. Изабелла осталась одна. Она смотрела на книгу. На чёрную обложку. На золотые буквы. На паука, который вдруг появился на столе и пополз по тетради. Откуда он взялся? Она не видела. Просто — был. Сначала пусто, потом — паук. Тот самый. Чёрный. Мохнатый. С длинными лапками. Он полз медленно, перебирая конечностями — раз, два, три, четыре. Останавливался. Шевелил усиками. Полз дальше. «Ядовитые пауки», — прочитала она вслух. Буквы на обложке дрогнули. Или ей показалось. — Ай! — раздалось из подсобки. Звук разбитой кружки. Звон стекла — высокий, пронзительный, как крик. И тишина. Такая тишина, что заложило уши. — Юля? — позвала Изабелла. Тишина. — Юля! Тишина. Она побежала. В конец магазина, за шкафы, туда, где находилась подсобка. Сапоги стучали по линолеуму — гулко, как выстрелы. Стеллажи мелькали мимо — красные, синие, чёрные корешки сливались в полосы, в мазки, в абстракцию. Она влетела в подсобку. Юля лежала на полу. Раскинув руки — широко, как крылья. С закрытыми глазами — веки плотно сомкнуты, ресницы не дрожат. Бледная. Не просто бледная — белая. Как бумага. Как снег. Как полотно, на котором ещё ничего не нарисовано. Рядом — осколки кружки и лужа разлитого чая. Чай был тёмным, почти чёрным, и в этой подсобке, при тусклом свете, он казался кровью. И паук. Чёрный. Мохнатый. Он полз по её руке, по голой коже, от запястья к локтю, от локтя к плечу, от плеча к шее. Лапки шевелились — цеплялись за кожу, оставляли едва заметные следы. — Юля! — Изабелла упала на колени рядом. Колени ударились о бетонный пол — больно, но она не обратила внимания. — Юля, что случилось?! Юля открыла глаза. Они были мутными, как затянутые пеленой. Золотистые крапинки погасли — стали серыми, как пепел. Зрачки расширились, заполнили почти всю радужку. — Кхе… кхе… — она закашлялась. Кашель был сухим, надрывным, сотрясал всё тело. Изабелла увидела кровь на её губах. Алую. Яркую. Она выступила из уголка рта и потекла по подбородку — тонкой струйкой, похожей на нитку бус. — Что случилось?! — повторила Изабелла. Голос сорвался на крик — высокий, почти истеричный. — Ничего… — прошептала Юля, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой, болезненной — только уголок губ приподнялся, и тут же опустился. — Не волнуйся. — Но… тебя можно ещё спасти! — Изабелла вскочила. Ноги затекли, она чуть не упала, ухватилась за стену. Подбежала к телефону на стене — старый, дисковый, с потрескавшимся корпусом. Сорвала трубку — та повисла на скрученном проводе. Набрала «03». Диск крутился с механическим жужжанием — дзынь-дзынь-дзынь, дзынь-дзынь-дзынь. Гудки. Длинные. Тяжёлые. Как вздохи. — Алло, — сказал голос в трубке. — Скорая помощь. Голос был безразличным, как у автоответчика. Женский, но безликий — как будто говорила не женщина, а машина. — Приезжайте! — закричала Изабелла. — У нас здесь… девушка… она умирает… — Всё тщетно, — сказала Юля. Голос её был тихим, но спокойным. Как будто она давно знала, чем всё кончится. Как будто она уже была там, на той стороне, и просто заглянула назад, чтобы попрощаться. Изабелла выронила трубку. Она упала на колени рядом с Юлей — снова, второй раз. Схватила её за руку. Пальцы были холодными. Не просто холодными — ледяными. Как у трупа. Как у Зои в гробу. — О чём ты говоришь? — сквозь слёзы спросила она. — Не думай о плохом! Борись! Слёзы текли по щекам — горячие, солёные. Она не вытирала их. Не могла. Одна рука сжимала руку Юли, вторая упиралась в пол, в бетон, в холод. — Меня уже не спасти, — сказала Юля. — Сколько людей приходило ко мне в магазин… Сколько книг я продала… Сколько чашек чая выпила… — Не смей! — Изабелла сжала её руку сильнее. — Сколько людей ещё придут к тебе за книгами! — Не придут, — прошептала Юля. — Почему?! Юля не ответила. Её глаза закрылись. Медленно, как шторки на старом фотоаппарате — сначала опустились веки, потом ресницы перестали дрожать. Грудь перестала подниматься. Плечи обмякли. Рука в руке Изабеллы стала тяжёлой — невыносимо тяжёлой, как будто к ней привязали груз. — Юля! — закричала Изабелла. — Юля, повтори! Пожалуйста, повтори! Тишина. Только паук полз по руке мёртвой девушки, перебирая мохнатыми лапками. Он добрался до шеи, остановился, повернул голову — чёрные глаза смотрели прямо на Изабеллу. Усики шевелились — вверх-вниз, вверх-вниз. — Юля… — прошептала Изабелла. Она сжимала руку уже мёртвого тела и плакала. Плакала так, как не плакала даже на похоронах Зои. Потому что там, на похоронах, смерть уже случилась. А здесь — она случилась на её глазах. Прямо сейчас. При ней. И она ничего не могла сделать. Потому что это она виновата. Она принесла смерть в этот магазин. Как и в тот дом. Как и везде, куда приходила. — А? — сонно сказала девушка. Изабелла сидела на полу в своей комнате. Вокруг — книги. Разбросанные, раскрытые, с загнутыми страницами. На ковре — тёмное пятно от чая, уже высохшее, ставшее коричневым, как старая кровь. Рядом — разбитая кружка, осколки разлетелись по всему полу: один у стола, два под кроватью, один в углу, блестит в свете лампы. Которую она не заметила, когда упала. — Опять сон, — сказала она. Голос был хриплым, сломанным. В горле пересохло — как будто она кричала всю ночь. Может, так и было. Она не помнила. Она встала. Ноги дрожали. Колени болели — на них были красные пятна, натирания от ковра. Она собрала осколки — осторожно, чтобы не порезаться. Один осколок всё-таки впился в подушечку указательного пальца — выступила капелька крови, алая, яркая. Изабелла посмотрела на неё секунду, потом вытерла о джинсы. Выкинула осколки в мусорное ведро. Пластмассовое, белое, с синим ободком. Стекло зазвенело, ударяясь о пустые консервные банки и бумажные комки. Взяла тряпку — старую, серую, пахнущую уксусом, — промокнула пятно на ковре. Ткань стала коричневой, влажной. Она отжала тряпку над ведром — кап-кап-кап — и положила сушиться на край ванны. Потом начала собирать книги. Одну за одной. Ставила на полку — ровно, корешками наружу. Фантастика — к фантастике. Ужасы — к ужасам. Детективы — к детективам. И наткнулась на неё. Чёрная обложка. Золотые буквы. «Ядовитые пауки». Изабелла взяла книгу в руки. Переплёт был прохладным, гладким, с мелким тиснением — если провести пальцем, чувствуются бороздки, узор, похожий на паутину. Лицо Юли — улыбающееся, живое, с ямочками на щеках, с золотистыми крапинками в глазах, — всплыло перед глазами. Потом — её лицо в луже крови. Потом — холодные пальцы, которые она сжимала в ладони. Потом — паук, ползущий по шее. Она выпустила книгу из рук. Та упала на пол — глухо, тяжело, как мешок с песком. Раскрылась на странице с пауком. Чёрный, мохнатый, с длинными лапками. Смотрел со страницы, как живой. Усики шевелились. Или нет. Изабелла не стала её закрывать. Она натянула джинсы — ноги ещё дрожали, джинсы не слушались, застревали на коленях. Накинула куртку — молния заела, пришлось дёрнуть с силой, зубцы разошлись с металлическим скрежетом. Сунула ноги в кроссовки — не завязывая, просто засунула, как в калоши. И выбежала из дома. Дверь хлопнула за ней — громко, как выстрел. Она бежала. Не останавливаясь. Не глядя по сторонам. Ветер свистел в ушах — холодный, злой, с мелкими льдинками, которые врезались в щёки, как дробь. Слёзы замерзали на щеках — она чувствовала, как они твердеют, становятся коркой. Лёгкие горели — каждый вдох был как глоток огня, каждый выдох — как облако пара. Она бежала, не разбирая дороги. Перепрыгивала через лужи, через бордюры, через собак на поводках, которых выгуливали запоздалые прохожие. Кто-то крикнул ей вслед, но она не слышала — только ветер и биение сердца. Бежала, пока не достигла магазина. «Мир фантазий». Двери были закрыты. Изабелла подбежала, дёрнула ручку — металлическую, холодную, с кованым драконом. Ручка не поддалась. Заперто. Она дёрнула сильнее — ручка задребезжала, замок лязгнул, но дверь не открылась. Она заглянула в окно. Стекло было грязным, в разводах — кто-то давно не мыл. Но сквозь грязь и пыль она увидела: стеллажи, стол, кассу. Пусто. Ни души. И книга на столе. Чёрная. С золотыми буквами. Она стояла на том же месте, где Юля положила её во сне. Или наяву? Изабелла уже не понимала, где заканчивается сон и начинается реальность. — Не иначе я успела, — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Прибежала раньше. — Девушка, — раздался голос за спиной. Изабелла вздрогнула. Обернулась. Старушка. В чёрном платке, повязанном узлом под подбородком. С клюкой — деревянной, с резиновым наконечником, поцарапанной. Лицо — морщинистое, как печёное яблоко, с мелкими коричневыми пятнами. Глаза — блеклые, выцветшие, с красными прожилками. — Вы в «Мир фантазий» пришли? За книгами? — спросила старушка. Голос у неё был скрипучим, как несмазанная дверь. Но добрым. Почти. — Да. А вы не знаете, когда продавец вернётся? — Магазин больше не откроется, — сказала старушка. Она переложила клюку из одной руки в другую. Руки у неё были узловатыми, с распухшими суставами. — Хозяйку вчера ночью увезла скорая. — Старушка покачала головой. — У неё что-то с желудком случилось. Кровотечение. А сегодня магазин опечатали. Сказали, она умерла. В больнице. От внутреннего кровотечения. Изабелла смотрела на старушку. На её морщинистое лицо. На её блеклые глаза, в которых не было ни зла, ни сочувствия — только усталость и привычка к смерти. На чёрный платок, завязанный так же, как у той женщины на похоронах Зои. — Спасибо, — сказала она. И пошла прочь. Медленно. Тяжело. Волоча ноги, как каторжник, который тащит цепь. «Близкие… кто тебе дороги…» — всплыл в голове голос. Тот самый. Холодный. Бесполый. Как шёпот ветра в телефонной трубке. «Никто не должен умирать по желанию другого», — вспомнились слова Юли. Она сказала это за чаем. Просто так, между прочим. Или не просто так? Может быть, она знала? Может быть, она чувствовала? — К чему это? — прошептала Изабелла. — Почему снова случилось? Зои, теперь Юля… Почему? Кто следующий? Слёзы текли по щекам, падали на асфальт, смешивались с дождевой водой — или это были не слёзы, а дождь? Она уже не понимала. Всё смешалось — небо, земля, вода, слёзы, кровь. — Я никого не хочу терять! — закричала она в пустоту. Голос сорвался — стал высоким, почти детским, как у маленькой девочки, которая потерялась в торговом центре. — Почему они?! Прохожие оборачивались. Женщина с коляской ускорила шаг, прикрывая ребёнка рукой. Мужчина в деловом костюме перешёл на другую сторону улицы, не глядя. Парень в наушниках прошёл мимо, даже не повернув головы. Изабелла вытерла лицо рукавом куртки. Куртка была мокрой — от слёз, от дождя, от всего сразу. Рукав оставил на лице грязный след — серый, размазанный. И побежала домой. Быстро. Как от пожара. Как от смерти. Которая, она знала, уже ждала её там. Дома. Она закрылась в комнате. Ключ повернулся в замке с металлическим щелчком — громким, окончательным. Прислонилась спиной к двери, постояла так секунд десять, собираясь с силами. Потом села на пол. Обхватила колени руками. Прижала их к груди. Спрятала лицо в коленях. — Я боюсь, — сказала она тихо. — Я очень боюсь. Голос вибрировал, упираясь в собственные колени. Звучал глухо, как из-под воды. Она подняла голову. Книга «Ядовитые пауки» лежала на полу, раскрытая на странице с пауком. Не там, где она её бросила, — чуть левее, развёрнутая по-другому. Как будто кто-то открыл её снова. Или ветер. Или… Паук смотрел на неё со страницы своими чёрными глазами. И улыбался. У пауков не может быть улыбки. Но Изабелла видела её. Тонкую, кривую, злую. Как будто он знал то, чего не знала она. Изабелла закрыла книгу. Ногой отодвинула в угол — под шкаф, в пыль, подальше от себя. — Я боюсь, — повторила она. — Я боюсь уснуть. Она легла на пол. Спиной на ковёр — жёсткий, колючий, пахнущий пылью и разлитым чаем. Потолок был высоким, белым, с трещинами, которые складывались в узоры. Глаза закрылись сами собой. Но она знала, что уснёт. Как всегда. Потому что сон не спрашивает разрешения. Он приходит. Всегда.