Bad Romance-2

– Джаред, – позвала его из–за двери Хлоя. – Пять минут, – остановил ее жестом Лето. Как только закрылась дверь, он осторожно провел своими руками по моим бедрам и сжал немного талию. – Удобно? – Да, – согласилась я и подвинулась максимально близко, чтобы поцеловать манящие меня приоткрытые губы. Сидеть на коленях мужа (я никогда не привыкну к этому слову, хоть убейте) и целоваться как подростки – я находила это сейчас наивысшим счастьем. И пусть я должна поторопится, потому что Бартоли ждет, когда Джаред выйдет, и она поможет мне переодеться и накраситься, Хлоя стилист же… Но нам плевать, что сегодня премия (PCA перенесли на апрель), плевать, что весь мир ждет. Есть только я и он. Только… – Завтра в тур, – сказал тоскливо Лето, проводя рукой по моим волосам. – Как я рад, что твои каштановые волосы вернулись. – Кто–то говорит, что нельзя красить их во время беременности, но после окончания съемок в сериале я решила вернуть себе свой цвет, – ответила я. – Знаешь, я, наверное, не часто говорю это, – Джаред опустил глаза на мой живот, а потом снова посмотрел на меня. – Тебе так идет быть женщиной в положении! – Сучок! – я легонько толкнула его в плечо. – Через три месяца я буду снова плоской. – Уже скоро, – теплые руки проскользили по моему халату и, отодвигая ткань, открыли плечи, на которые приземлились губы Лето. Это отдалось во мне тройной эйфорией, и я закрыла глаза, вцепившись руками в его волосы и запрокидывая голову назад. – Эй, – я прошептала это. – Я взорвусь. – Знаю, летали, – ответил Джаред, и я густо покраснела. – Энн, – он поднял свой взгляд снова на меня, отрываясь от ласки. – Что? – спросила виновато я. – Гиперсексуальность у беременных, – и он осторожно зубами освободил мою закушенную губу, а потом поцеловал еще раз, осторожно и нежно, не касаясь языком моего. Я что–то пробормотала невнятно и закрыла глаза. Второй триместр подходил к концу, и мой животик уже был виден под любой одеждой. Он как–то внезапно для меня стал больше на шестом месяце, я даже удивилась, что так поздно, но врач заверила, что все это индивидуально. Как и то, что мое постоянное желание сладкого и… секса тоже нормально. И если со сладким проблем не было, я все же успевала нажать на «стоп», насыщаясь сладкими хлопьями, к примеру, то со вторым дела обстояли куда хуже. Я была приучена к «хорошо и качественно», а теперь к этому добавилось слово «много». Сначала Джареда, как и любого мужчину, радовала ситуация, потом он начал уставать. Я же ездила в больницу и усердно следила за «можно еще» или «нельзя», и когда врач посмеивалась, разрешая мне все, я лихорадочно соображала, куда деться от Лето. Он вмиг стал куда сексуальнее, прекраснее. Я никогда не понимала приставки «альфа» к слову «самец», а теперь… Никого не видела, кроме Джареда. Шеннон ходит без майки – и что, это же брат. Постельная сцена в кино – и что, это же игра? У Лето–младшего задрался краешек майки и открыл немного поясницу? Давайте его сюда мне, скорее! Я превратилась в нимфоманку. Помню, как выжала из мужа максимальных семь раз от мужчины за ночь, а на следующий день никто не мог встать с кровати. Тогда мы неделю не прикасались друг к другу и нелепо смеялись, вспоминая. Сейчас же, когда активность моя пошла на спад, я чувствовала неловкость, несмотря на то, что знала каждую клеточку любимого человека. – Сейчас прозвучит грубо, но… я затрахала тебя, – сказала я, прижимаясь к Джареду. – Я не против, – ответил Лето. – Мечта любого, к тому же, мы столько всего перепробовали… Я толкнула его в плечо еще раз и рассмеялась. – А еще мы перечитали вместе много книг, пересмотрели много фильмов, приготовили много блюд и провели столько времени вместе, что я с ума сойду в туре. – Да, два месяца расставания… – проговорила я. – Викки тяжелее всего. Джек Дженнон Милишевич родился вечером того дня, когда мы вернулись с победой от Джима. Побыв дома полчаса, мы помчались в клинику. Конечно, нас не пускали, но скорее вышел радостный и уставший хорват со словом «Мальчик». Я плакала от счастья, и мы завалились в какую–то ординаторскую, пока Викки приходила в себя. Шеннон и Томо пили шампанское, а я и Джаред – сок. Всю ночь мы сидели в клинике, а утром разрешили увидеть малыша и маму. Я никогда в жизни не видела прекраснее ребенка. Его голубые глаза смотрели на меня удивленно, и это маленькое существо было таким хрупким, что я боялась уронить Джека. Второе имя мальчика – сложение имен братьев Лето – Дженнон, и я расплакалась вместе с мужиками, узнав об этом. Томо – наша семья, и я буквально летала от счастья. Вымученная почти суточными родами Викки улыбалась и обнимала хорвата, пока Ше и Джа смотрели на ребенка, а я стояла в стороне. – Ну как, мамочка, готова? – спросила жена Томо, и я, закусив губу, сказала: – Мне страшно. – Не бойся, – Викки сжала мою руку. Я благодарно улыбнулась, закрывая в сознании свое прошлое. Оно никогда не отпустит меня, и я понимала это. Мне снились ночи под экстази, алкоголем, неудобный полицейский наручник, нотации матери. Я боялась, что не смогу воспитать своего ребенка. И пусть мне 21 год, пусть у меня есть муж… Я от себя не убегу. И только Джаред был убежден, что я изменилась, что из девочки–подростка превратилась в женщину, и это сводит его с ума. «Постараемся сделать так, чтобы наш малыш не стал нашими худшими копиями, Энн. Я тоже не подарок, и ты знаешь это как никто другой». Я повернула голову к Лето – на его руках шевелился Джек, а сам мужчина широко улыбался – тоненькие пальчики схватили один локон Джареда и вертели его в руках, а Шеннон, глядя на это, смеялся. На сильных руках моего мужа сын Томо и Викки казался еще меньше, чем есть на самом деле. Мое сердце сжалось – а ведь это скоро буду видеть я… Горячие слезы полились из глаз, и я почувствовала, как Викки тихо гладит меня по руке. – Впечатлительная, – прошептал Томо, забирая ребенка из рук Джареда, который сказал свое любимое «малышка» совсем не маленькой мне и обнял, крепко прижимая к себе. Тогда весь мир замер в палате, над нами и под нами. Я знала, что вся моя жизнь скоро изменится. Теперь, будучи на шестом месяце беременности, я вспоминала этот день как знак. – Ты точно не хочешь знать, кто у нас? – спросила я, положа руки на ладони Лето, касающихся моего округлого живота. – Нет, не хочу, – сказал он. – Какая разница? Ангел – существо и женского, и мужского рода. Я почему–то уверен, что девочка, но посмотрим. – Почему? – удивилась я. – Просто знаю это, – улыбнулся Джаред. – Кстати, завтра доделают детскую. Проследишь? – А то, – сказала я. На самом деле, Лето следили за каждым гвоздем и болтиком, ввинчиваемых в комнате за нашей спальней – там расположится детская. Пришлось убирать звукоизоляцию в той комнате, а в нашей же – приоткрывать дверь. Правда, в особые моменты Шеннон недовольно захлопывал ее до конца и уходил на длительные прогулки, когда у меня начиналось «много сладкого», а Лето смеялся. Все было готово к рождению ребенка, кроме одного – я сама. Но к этому нельзя быть готовой. – Лето, пошел вон! – скомандовала Хлоя, появившись на пороге. – Ребят не задерживай! Поцеловав меня еще раз, он встал с места и покинул комнату, щелкнув стилиста по носу напоследок. *** Я стояла в широком плаще–накидке у ковровой дорожки РСА и ждала, когда подойдет Эмма и заберет то, что скрывало мое положение. Джаред решил, что мир пора сотрясти снова: он носил кольцо не снимая, и миллионы фото уже наводнили интернет. Все гадали – а кто это его супруга? В колледже я перевелась на вечернюю форму обучения, и мало кто из группы видел мой живот, да и плевали все на это. Недавно я взяла академический – мама и папа принялись за съемки нового фильма, и я там «сценарист и помощник режиссера». Маленькая ложь, конечно. Но это спасало. И сегодня все увидят, но не узнают ничего. – Становись, – сказал Джаред, чмокнув меня в щеку. Шеннон и Томо в смокингах стали по бокам от меня, Лето–младший – впереди, а Эмма и Викки – за ним, но перед парнями. – Как Джек? – спросила я. – Спит, наверное, пока тетя ему сказку читает, – хохотнула Викки. Мой живот закрывали ребята, потому что Джаред придумал план – пока мы не окажемся на ковровой дорожке, никто не увидит живота. Я твердо стояла на обеих ногах, упираясь в ковер черными шпильками, на которых все еще без труда ходила, мое тело обтягивал красный шелк, открывая сзади спину и демонстрируя спереди декольте и живот. На шее у меня висела золотая (мажорить – так мажорить!) триада, а на пальце – обручальное кольцо. Завитые волосы падали на плечи, а глаза были накрашены по–вечернему умелыми руками Хлои. – Идем? – спросил Джаред. – Да, – согласились все и сделали первый шаг. Через минуту ходьбы мы оказались под прицелами камер, и мини–парадом шествовали до центра, где ведущая вовсю верещала: – На церемонию прибыли участники «30 Seconds To Mars», который заявлены в номинации «Лучший саундтрек» и Анна Блэк–Ричардсон, номинация «Актриса второго плана». Напоминаю, это новые категории! – заявила девушка. – Ты знал? – сквозь зубы процедила ошеломленно я. – Да, – сказал Джаред. – Приготовились. Я все еще была поражена – как? Как могли меня номинировать, если я и думать забыла о роли той наркоманки? Бред… А потом все замерли, потому что ребята построились в одну линию, а Джаред прислонил меня к себе. Контраст красного шелка, покрывающего живот, и черного смокинга сделали свое дело – сначала как будто умерли, а потом резко возродились все фотовспышки, но еще сильнее. Я лишь улыбалась и бросала взгляды то на одного журналиста, то на другого. – Поздравляю, Джаред! – кто–то крикнул в толпе, и мой муж улыбнулся еще шире. Мы проторчали еще минуту и потом пошли всей компанией к репортерше у входа в зал, которая явно ждала нас. – Мистер Лето, мисс… Эм… Блэк–Ричардсон, поздравляю вас с таким событием! Наконец–то разгадана тайна, на ком вы женились, – пошутила неуклюже блондинка. – А я не могу приехать на премию с актрисой из своего клипа, который, кстати, набрал миллиард просмотров? – спросил небрежно Лето, перекрывая доступ к информации и как бы опровергая все. Девушка замялась, а мы переглянулись с Шенноном и пошли дальше. Конечно, даже в зале я чувствовала каждой клеточкой, как нас обсуждают, и мне оставалось лишь положить руки на живот – новая привычка, и считать до десяти. Номинации сменялись одна за другой, и вот Марсы взяли свой «Саундтрек»! Я зааплодировала, пока улыбающиеся во все зубы мужчины получали свою награду. – Конечно, это не «Оскар», но все же, – засмеялся Сомерхалдер, передавая награду в руки Джареда, а потом обнял его. – Я был шокирован тем, что в сериал взяли рок–композицию, – начал Лето–младший. – И то, что взяли не просто песню, а микс для клипа «The Race». Я удивлен этому, конечно. Спасибо Эшелону за голоса, спасибо вам за номинацию! Мы вас любим! Камера проводила Марсов до самых мест в зрительном зале, и вот теплая рука Джареда сжимает мою. – Все хорошо? – Да. – И в номинации «Лучшая актриса второго плана» побеждает… Анна Блэк–Ричардсон! Я открыла рот. Просто открыла рот и встала на ноги. Первыми зааплодировали Джа и Ше, потом подключился зал. Я стояла как парализованная и не могла идти, но Лето тут же нашелся и, взяв меня за руку, повел к сцене. И только стоя у микрофона с тяжелой наградой в руках, на которую я смотрела как на нечто неземное, я поняла, что чувствовала моя мама, будучи актрисой с парой Оскаров. Это поглощение ролью и ее признание. Так хорошо мне было, когда она отпустила меня к Джареду… Все ждали, что я скажу. – Я шокирована, и это слабо сказано, – произнесла я, и по залу пронесся смех. – Потому что не думала, что роль наркоманки Мэдисон, играющей Нирвану на гитаре и разговаривающей с призраками зацепит кого–то, правда. Но я старалась играть. Она, моя героиня, показала мне, что даже если ты идешь неправильным путем, ты разрушена и убита… Не бойся меняться. Выброси телефон, сядь в автобус и уезжай. Так она и сделала. Так сделала я в свое время. И пусть ее убили эти призраки, черт с ними. Мэдисон хотела жить, и я училась этому у своей героини. Спасибо. В моих глазах стояли слезы, когда я смотрела на аплодирующих людей, но больше всего поразил взгляд Джареда – восхищенно–пораженный, он проникал под кожу, куда–то вглубь меня. Спустившись с лестницы, я вновь взяла его за руку, и мы сели на места. *** – Уже завтра… – произнесла обреченно я, шумно выдыхая. – Да. Рука Лето лежала на моем животе, невесомо поглаживая. Он всегда касался его, как будто ограждая от внешнего мира, защищая и превращая в безопасный. То же самое делал и Шеннон, иногда доводя до абсурда, когда, например, хотел пройти к столу и придерживал меня. Скоро мое положение окажется на отметке «семь», но ни мужа, ни бро не будет рядом – только мама и Констанс. Больше никто не приготовит мне завтрак – салат с зеленью и отварной говядиной – все же к мясу я вернулась, никто не будет лежать рядом, стараясь не ворочаться во сне. Только голос на том конце повода… И туры, видео, интервью… – И потом я приеду, мы родим ребенка и… И будем снова вместе, – сказал Джаред. – Я боюсь, – призналась я. – Чего? – Рожать. – Я тут совета не дам, – улыбнулся Лето. – Сделай это ради меня, что ли. Я рассмеялась, и снова почувствовала это – как будто во мне шевелились рыбки. Я удивленно уперлась локтями в постель и сосредоточилась. А вот Джаред все понял без слов – он тут же приложил голову к моему животу, обнимая меня за бедра. – Толкается? – Да, – сказала я, чувствуя явное шевеление где–то внизу. – Я чувствую это… – сказал мужчина, чуть подвигая голову влево. – Здесь. Да! Мой малыш ворочается в маме! – Сам как ребенок, – сказала я, проникаясь моментом. В глазах снова стояли слезы. – Наш малыш подает знаки, – решил Джаред. – Эй, крошка, твой фрик–папа здесь! Еще пару движений во мне – и ребенок решил лечь спать, а вот его отец как завороженный прилип к моему животу. – Это поразительно… Я… У меня слов нет, – Лето сел на постели и приложил руки к глазам. – Господи… Я тут же оказалась рядом и убрала его ладони. Я знала, что мой муж тоже на грани. И в голубых глазах, невероятно ясных и чистых, стояли прозрачные слезы. – Обычно мамочки чувствительные, – сказала с улыбкой я, и Джаред прижал меня к себе. – Энн, это… Это что–то запредельное. Я смотрю на тебя, на живот и понимаю, что в буквальном смысле вся моя жизнь сосредоточена в тебе. Я не знаю, кто у тебя под сердцем, мальчик или девочка. Но он есть, я – есть… Ты носишь мое счастье, ты чувствуешь его, а теперь и я. Эти странные слабые толчки у тебя под кожей… Они подтверждают – я жив. Благодаря тебе. Стоило все это время ждать тебя, отдаться тебе, быть одержимым тобой, детка… Наверное, в ту ночь меня благословили небеса, Энн. Я люблю тебя, и это чувство абсолютное. Ты отдалась мне без остатка, ты приняла меня всего… А теперь… скоро… Результат этого взаимодействия будет смотреть на мир своими глазами. Я оставлю след на земле как музыкант и актер, мой голос и лицо застынут на дисках и экранах. Но моя кровь и мое маленькое чудо наполовину с тобой… Это запредельно. – Я не жалею о той ночи, когда села в автобус. У меня не было ничего, я просто поддалась своему желанию. Мне было 19 лет, глупая девочка, которая думала, что имеет весь мир во всех смыслах этого слова. Ты открыл меня заново, ты перестроил, изменил… Я не думала, что могу стать хорошей матерью, ведь ничего не умею. Но вот с отцом ребенку повезло, это точно. Спустя два года моя жизнь изменилась на все сто процентов. И я не жалею об этом. Мы долго еще сидели так, прижимаясь друг к другу, а потом легли на постели. – Джаред… – М… – Я хочу, чтобы ты спел ему колыбельную… – попросила я. – Запомню и буду напевать. Сначала тихо, а потом чуть громче Лето напевал мелодию, которую иногда себе под нос произносила Констанс, когда смотрела на фото братьев. Я закрыла глаза и положила пальцы на ладонь Джареда, накрывающую мой живот, и вскоре уснула. … Утром автобус увез погрустневших Ше и Джа из дому, а вечером такси привезло Констанс и мою маму. Признаться, не было времени скучать, и полетели дни как секунды. Я училась быть мамой, изучала памперсы, бутылочки и пеленки, читала книги, ходила на гимнастику для беременных… И только ночью, обнимая подушку Джареда, я тихо пела колыбельную нашему ребенку, которую до этого исполнял Лето своим потрясающим голосом, и ждала возвращения своего одержимого человека, единственного во Вселенной, домой. Ко мне и нашему Ангелу...