Прекрасный Эсмэ

Две фигурки – одна маленькая, другая повыше - стали спускаться по узкой улочке, лавируя между грудами развалин к останкам «Дорийской прелестницы». Зрелище разгромленного Вшивого квартала было не для слабонервных, однако Риган и Вирре заметили, что они теперь далеко не одни. Откуда ни возьмись появились те, кто в своё время покинул квартал перед битвой, а теперь явился хоронить останки павших героев. Взрослых сильных мужчин среди пришедших не было – несколько стариков, в силу своей слабости и общей инвалидности не принявших участия в эпической битве, несколько более или менее молодых парней и довольно большая кучка девиц, чьи одеяния не оставляли никакого простора для фантазии насчёт рода их занятий, а общую массу появившихся составляли подростки и дети. Воришки, попрошайки, малолетние шлюхи явились сейчас, чтобы отыскать тела тех, кто хоть в какой-то мере заменял им семью. И кое-кого они находили. Чаще всего – мёртвыми, некоторых – умирающими от ран. Уцелевших не было. Подростки постарше пытались разобрать завалы, они сносили тела погибших в одно место, где другие подростки и дети ковыряли землю разнообразными подручными средствами, копая для доблестных героев Вшивого квартала братскую могилу. Пока все работали, поддаваться растерянности времени не было, но Риган понимал, что этим детям, подросткам и девушкам просто некуда идти, кроме как снова на улицы и зарабатывать на жизнь тем самым способом, которым они зарабатывали до сих пор. Неужели с этим ничего нельзя поделать, и Вшивый квартал вечен? За грустными думами они незаметно дошли до «Дорийской прелестницы». До её бренных останков осиротевшие обитатели Вшивого квартала просто ещё не добрались – дел им хватало и на предыдущих улочках. Поэтому вокруг пока было пусто, хотя в начинавшихся сумерках совсем невдалеке звенели тонкие детские голоса. Неизвестно, что ожидал увидеть Вирре, но при виде груды развалин он неожиданно рухнул на колени и разрыдался. Риган вздохнул. Понятное дело, после гибели семьи очень немногие люди были добры к мальчику, а вот тот же дядя Жох искренне к нему привязался, правда в своеобразной грубоватой манере, но всё-таки… И сейчас чувствительный Вирре смерть и этих малознакомых, в сущности, людей воспринимал, как потерю. И понятно почему – его раны были ещё свежи, а тут снова такое. Риган огляделся и прислушался. По-хорошему следовало делать ноги из столицы, и как можно скорее. Только вот далеко ли они смогут добраться – без денег, без нормальной одежды, с одним ножом на двоих и без крошки пищи? Риган честно пытался найти хоть какой-то позитив в сложившейся ситуации. Позитив, конечно, был – они живы, относительно здоровы и сумели выбраться из клоаки. Но вот как быть дальше? Тут Ригана от невесёлых размышлений отвлёк какой-то странный, скребущий звук. Юноша прислушался – неужели от голода и усталости у него уже начались галлюцинации? Риган навострил уши: вот голоса детей доносятся с соседних улочек… вот судорожно всхлипывает, всё никак не в силах успокоиться, Вирре… а вот странное какое-то шкрябанье… да, точно… и доносится оно словно бы из-под земли. Неведомая сила заставила Ригана вскочить на ноги и рвануться к развалинам. Он прислушался ещё раз, а потом стал судорожно отгребать руками в стороны обломки камня, потом схватил лежащую рядом палку и начал отваливать обгорелые деревяшки. Вирре разом прекратил всхлипывать и с удивлением и ужасом уставился на Ригана – неужели единственный человек, которому он мог здесь доверять, тронулся умом? Но Риган крикнул: - Послушай, Вирре, там кто-то живой, послушай скорее! Вирре прислушался, неожиданно кивнул и сам схватился за каменные обломки. А странные скребущиеся звуки продолжались. Привлечённые непонятной активностью Ригана и Вирре, к ним присоединились две девочки в рваных рубашках и непонятного вида штанах, более всего напоминающих короткие бриджи, потом ещё трое подростков в совсем уж живописных лохмотьях, и под конец совсем маленький мальчик, пыхтя, приволок на плече железный лом. И дело стало спориться. Наконец добровольным спасателям удалось разобрать все обломки и головешки вокруг того места, откуда доносился звук. И их глазам открылась крепкая, обитая железом, крышка подвала, которую кто-то явно пытался приподнять изнутри. Риган, отобрав у одного из подростков лом, подковырнул им крышку и попытался поднять её. Не тут-то было – крышка оказалась тяжеленной, почти неподъемной. Молодое поколение Вшивого квартала, отличавшееся смекалистостью, быстренько куда-то отлучилось, а затем приволокло два длинных и выглядевших довольно крепкими шеста. После этого Ригану стал помогать самый крепкий на вид из подростков, которого остальные звали странным прозвищем Кубзик. Вдвоём им удалось расширить щель, в которую немедленно просунули оба шеста. Риган и Кубзик налегли на лом, остальные на шесты, и крышка стала медленно подаваться, а из образовавшейся щели раздался довольно бодрый, хотя и хриплый голос дяди Жоха: - Ай молодцы, лисятки, не оставили старика! Дети радостно заверещали, и спустя каких-то минут пять, после нескольких неудачных попыток, им удалось всё-таки откинуть крышку погреба, и в отверстии показалось перемазанное сажей лицо дяди Жоха. Голова заслуженного ветерана большой дороги была перевязана тряпицей с какими-то подозрительного вида пятнами, повязки красовались и на левом плече, грудь тоже была замотана крест-накрест бренными останками рубашки, но все ранения, похоже, были нетяжёлыми. Гоаннек, которого дядя Жох, выволок к отверстию, выглядел куда хуже – бледный до зелени, тоже весь перевязанный, но живой, в сознании, и тоже, похоже, пока не собиравшийся в поля Предвечных. Вирре взвизгнул от радости и кинулся к дяде Жоху обниматься, а тот смущенно что-то заворчал, гладя мальчишку по голове и продолжая благодарить всех, как он выражался, «храбрых лисяток». А потом к останкам «Дорийской прелестницы» подтянулась угрюмая похоронная команда, тоже просветлевшая лицами при виде уцелевших Гоаннека и дяди Жоха, и старый бандит что-то шепнул Кубзику и окружавшим его подросткам. В считанные минуты вновь развернулась бурная деятельность – разложили костёр, благо чего-чего, а не до конца сгоревших деревяшек вокруг хватало. Кубзик и ещё трое парнишек спрыгнули в подвал и под общий радостный свист вытащили оттуда несколько охапок колбас и копчёных рыбин, а потом ещё и два небольших бочонка с пивом и сидром. Жизнь сразу стала казаться куда более сносной – народ дружно поделил еду, приложился к напиткам и весело загомонил, устраиваясь на ночлег прямо под открытым небом. Жизнелюбию и крепким нервам обитателей Вшивого квартала можно было только позавидовать. Что же касается Ригана, то он остался сидеть у костра с Гоаннеком и дядей Жохом, между ним и дядей Жохом сонно привалился задремавший Вирре, а сам юноша слушал неспешный рассказ старого бандита, повествующий о геройской гибели Вшивого квартала. - …и вот когда заклятье рвануло, нас в открытый погреб и сбросило, а крышка сама собой захлопнулась. А погреб открытый потому оказался, что Шрам, перед тем, как к Стражам выйти, решил пивком душеньку в последний раз ублажить. Ну, ублажить ублажил, а крышку не захлопнул. А потом нам как-то не до неё стало, вот и осталась крышечка открытой, по недосмотру Предвечных. Туда нас и сбросило, да и оглушило вдобавок. Я очнулся – темно, дымно, дышу еле-еле, рядом Гоаннек в отключке валяется – думал, мёртвый, ан нет – жив, курилка. Наружу я решил пока не соваться, ясно же, раз дым, значит, горит моя «Прелестница» синим пламенем. Нас только то и спасло, что в погребе пара особых отдушин имелась, потому и не задохнулись мы в дыму. Хотя жар – да, донимал. Колбасам да рыбе ничего – они копчёные, а нам худо пришлось, хоть волком вой. Целую вечность, казалось, там пробыли. Гоаннек несколько раз ещё вырубался, да и я тоже… А последний раз очнулся, смотрю – жар спал, дыму тоже поменьше стало. Ну, думаю, пора как-то выбираться. Да крышка, зараза, неподъёмная… Ну, тут и вы подоспели, - рассказывал дядя Жох. Риган кивал, ловя себя на мысли, что его тоже радует, что старый бандит и хитромудрый вор уцелели в этой бойне. А на вопрос дяди Жоха, как они оказались здесь, рассказал всё без утайки. Ну, почти всё. Про насилие, учинённое над ним Нофаном, и про Ильдима рассказывать Риган не стал. Первое было выше его сил, а о втором он умолчал, дабы лишний раз не смущать душевный покой Вирре. Но дядя Жох, если и понял, что Риган о чём-то умалчивает, с расспросами лезть не стал. Он отпил сидра из громадной глиняной кружки, единственной каким-то чудом уцелевшей во всём этом разгроме, протянул её Гоаннеку и заявил: - Ну что, споём чуток, да и на боковую пора. Завтра разберёмся, утро вечера мудренее. Гоаннек кивнул, допил сидр, наполнил кружку до половины и протянул её Ригану, который только-только управился со своей порцией копчёной рыбы и пить хотел просто зверски.Риган кивнул и стал неторопливо пить кисловатый, с лёгкой горчинкой тёплый сидр, а оба неутомимых нарушителя виндванской законности дружно затянули: Бывало, одену* шапку на затылок, Пойду гулять с полночки до утру. Из-под шапки чубчик так и вьется, Так и вьется чубчик по ветру! Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый, А ты не вейся по ветру! А ты, карман, карманчик мой дырявый, Вот ты не нра-, не нравишься вору! Пройдет зима, настанет лето, В саду цветочки пышно расцветут. У меня, у бедного мальчонки, Ручки да ножки цепями закуют. Но я моги-, могилы не боюся, Не напугает меня сыра земля. Развевайся, чубчик кучерявый, Ты развевайся, провожай меня. Чубчик, чубчик, чубчик, чубчик, чубчик кучерявый, А ты не вейся по ветру! А ты, карман, карманчик мой дырявый, А ты не нра-, не нравишься вору.* Риган плотнее прижал к себе продолжавшего спать Вирре, заслоняя его от ночной прохлады, и почему-то отчётливо понял, что Эсмэ очнулся, и теперь всё будет хорошо. *Точно не знаю, чья это песня, знаю только что она довольно старая, и пел её ещё в начале XX века исполнитель Пётр Лещенко. Лично я с ней знакома только по вокальным экзерсисам старшего поколения. Кстати, так именно и поётся - "одену". Не надо поправлять. Народ, осталась одна глава и эпилог. Ваш автор.