Пролог
27 января 2014 г., 00:04
═●═
У Джона Ватсона двое часов. Первые — аналоговые, с кожаным ремешком. Другие — цифровые, металлом сковывающие запястья. Он снимает их, только когда идет в душ. Между его часами и линиями загара на обоих его запястьях существует связь, однако внимательный наблюдатель сказал бы, что он носит только одни часы. Внимательный наблюдатель был бы неправ.═●═
В первые дни ему трудно. Тогда у него лишь одни часы, и он использует их, только чтобы следить за временем. А когда все начинается, то происходит приблизительно так: Первое — в него стреляют в Афганистане. Второе — он просыпается от телефонного звонка в Челмсфорде, графство Эссекс. Звонок срочный — вызов в брумфилдскую больницу. Автомобильная авария на автомагистрали, много пострадавших. Он отвечает утвердительно, по привычке поднимается, автоматически натягивает одежду. Он знает эту больницу, не может понять, где находится сам, а потому принимает все происходящее за сон. Он еще не понимает, что ему больше никогда не будут сниться сны. Двадцать часов спустя, сосредоточившись на преодолении любой возможной дезориентации, он, наконец, может отдохнуть. Конечности потеряны, жизни спасены. По большей части. Он пьет кофе и решает вздремнуть, прежде чем ехать домой. Третье – просыпается от голоса Билла, видит его лицо и чувствует самую сильную боль, которую когда-либо ощущал. Отключается. Четвертое – начинается новый день. Накануне была перестрелка, однако он цел и невредим. У него есть раненые, которых следует проведать. Он приписывает свои кошмары посттравматическому стрессовому расстройству; теперь он уверен, оно у него есть. К ночи каждый оставшийся этим утром в живых мирно засыпает, а потому это хороший день. Пятое — следом за прошившей тело пулей в плечо вонзается нож. Он кричит, Билл удерживает его и… Шестое — время ехать из Брумфилда домой. Изможденный, сам не свой, он бросается в уборную. Стаскивает с себя медицинскую форму и смотрит в зеркало; в отражении — бледный мужчина с неповрежденным плечом. Волосы слишком длинные, мускулы слишком тощие. Он смотрит и смотрит, потом вздыхает, думая всего лишь сон, думая очередной кошмар, осознавая, что оставил Челмсфорд и брумфилдскую больницу еще несколько лет назад, уйдя в армию. Он все еще в Афганистане, должен там быть. Он возвращается в дом, от которого у него есть ключи, и просматривает свои резюме и старые ежедневники. В конце концов, после нескольких часов поиска он, подключившись к интернету, уже клюет носом. Седьмое — он кричит. Восьмое — он до сих пор кричит и примерно на этом моменте теряет ощущение пространства. Операция и восстановление — самое худшее, что может быть; это даже хуже, чем дезориентация во времени и пространстве. Дезориентация — это что-то последовательное, неизменное. Ситуация, в которой он находится, может варьироваться, однако мысли его остаются неизменными. Неизменными настолько, насколько они могут быть у мужчины столь безумного, чтобы жить так, как живет сейчас он. Он отслеживает свои перемещения настолько тщательно, насколько может, записывая каждую деталь в своей квартире в Челмсфорде. В его подразделении в Афганистане у него другие проблемы, другие люди, которых нужно заштопать и выходить. Даже будучи сумасшедшим, он остается хорошим доктором, очень хорошим. В больнице он оправдывает избитое выражение, являясь худшим пациентом, какого только можно представить. Это все из-за побега, возможности побега. Он может заснуть с неуемной болью, а проснуться совершенно здоровым. В любой момент над его головой могут быть тучи Эссекса или солнце Афганистана. Обезболивающее помогает ему, делает слабым и держит в сонном состоянии, поэтому проходит время, прежде чем он осознает: для бесконечной вереницы прикованных к постели дней существует причина. — Можно мне книгу, пожалуйста? — просит он. — Любую, мне все равно. Он получает свою книгу, засыпает с ней, а когда, совершив круг по Афганистану и Челмсфорду, возвращается, книги нет. — Кто взял мою книгу? — спрашивает он у медбрата. — Какую книгу? — отвечает тот. Джон упоминает название. — Я просил ее вчера, — добавляет он. — Уверен, что нет, — отвечает ему медбрат. — Хотя надо же какое совпадение: я только что закончил читать эту книгу. Медбрат протягивает ему копию в потрепанной мягкой обложке, страницы в ней сморщились под действием пролитой на нее некогда воды. Сомнений нет: это та самая, которую он читал. — Спасибо, — слабо отвечает он.═●═
Когда он просил у Бога позволить ему выжить, он не это имел в виду.═●═
Во второй раз восстановление всегда утомительнее. Каждый болезненный шажок, каждое назначенное для руки упражнение, каждое движение необходимо повторить. Он чувствует, что его отбрасывает назад снова и снова. Каждый день, проведенный в больнице, похож на другой. Единственные различия — те, что он создает себе сам. Если бы у него не было еще двух жизней на противоположной чаше весов, он понятия не имеет, что бы он делал. В Челмсфорде он вновь познает дружбу, обнаруживает бывшую девушку, о которой ничего до этого не знал, и при каждом удобном случае питается тайской едой. Он вспоминает, что Челмсфорд — город чрезвычайно скучный, вспоминает желание очутиться в Лондоне с такой болью, какой не было во весь срок службы. Он занимается бегом и делает отжимания до тех пор, пока конечности не начинают дрожать; он слабее, чем должен быть. Когда он, наконец, не может стоять перед зеркалом, не смущаясь собственного отражения, он стрижется. Билл говорит, что он дерганый. В Афганистане, то есть. Может, и так, частично из-за того, что он не хочет быть подстреленным вновь, потому что не смог бы выдержать еще одну реабилитацию в нагрузку к этим двум. Хотя сам он не считает себя дерганным, скорее более живым. Здесь мир соткан из песка и товарищества, ожидания и скуки, и это, черт возьми, лучшее, что у него когда-либо было. Прежде он этого не осознавал. В один день из четырех он по-прежнему живет своей жизнью, своей реальной жизнью. Здесь он спит, только когда уже не может бодрствовать, когда истощение валит его с ног. В больничной кровати, в челмсфордской квартире он принуждает себя бодрствовать. Но растрачивание хороших дней лишь ставит скучные дни на отсрочку. Он бы мог вечно откладывать их, так или иначе, но что будет, когда его путешествие закончится? Когда весь он вернется в Англию и начнет медленно подыхать со скуки? Ему отчасти интересно (однако он никогда бы не сказал об этом психиатру), что случится, если он закончит жизнь самоубийством. Однажды он обязательно выяснит, что произойдет, когда одна из его жизней завершится, и именно эта уверенность позволяет ему на время отложить затею. Он врач с пистолетом: стоит передумать, и трудностей не возникнет. В очень абстрактном смысле он задумывается и о женитьбе. Встретить хорошую женщину, установить правила обмана, если жизнь по-прежнему будет делиться на четыре части. Вероятно, те же самые, что и обычно. Возможно, он встретит женщину и постарается найти ее в нескольких жизнях, как бы жутко это ни звучало. Но тогда он бы стал ужасным отцом, если бы у них был один ребенок в одной жизни и другой ребенок в другой. Или хуже: один и тот же ребенок в двух разных жизнях. Нет, даже если у него появится семья, она должна быть одной — реальной. А что если это заразно? Что если это нечто генетическое, просто проявившееся из-за травмы в результате пулевого ранения? Его мать умерла несколько лет назад, а отца он спрашивать не будет. Должен ли он предупредить Гарри? А если его вновь подстрелят или собьют машиной? Он будет таким всю свою оставшуюся жизнь – жизни – жизнь?═●═
Не удивительно, что он не может поговорить с психиатром.═●═
В Афганистане на его правом запястье те же часы, что и всегда, с кожаным ремешком. В Лондоне, в первые дни неторопливо прихрамывая, он надевает часы на другое запястье. Он левша, а потому это странное ощущение, но это лишь с большой натяжкой можно назвать самым странным происшествием за день. В Лондоне он просыпается, часы вновь на правом запястье. Он снимает их. В Челмсфорде он записывает детали, придумывает событиям названия, пытается обнаружить шаблоны, которых на самом деле нет. Он осматривает помещение и обнаруживает предметы, которые лишь предположительно могут принадлежать ему. Эти часы — цифровые, но не пластмассовые, металлические, но не громоздкие, элегантные, но не броские. Хотел бы он знать, откуда они взялись. Он закрепляет их на правом запястье, металл закрывает слабые коричневые полосы, оставленные кожей. Несколько дней спустя, в Лондоне, выйдя в интернет, он находит те самые часы. Он хочет приобрести другие, непохожие на эти, но они поразительно дешевые, а он устал проверять время по мобильнику. Они приходят по почте пять дней (три недели) спустя. Он надевает их, и это именно те часы, что ему нужны: даже с часами на левом запястье ему удобно. Эти для Лондона.═●═
У Джона Ватсона двое часов. Первые — аналоговые, с кожаным ремешком. Другие — цифровые, металлом сковывающие запястья. Он кажется одновременно беспокойным, скучающим и затравленным. Внимательный наблюдатель сказал бы, что он то и дело смотрит на время. Внимательный наблюдатель был бы неправ.
