Счастье кьёра

*** Дом был большой, основательный и стоял в отдалении от деревни, выше по склону, на удобном, будто специально созданном под человеческое жилище, маленьком плато. Позади уходили ввысь скалы, поросшие тёмно-зелёным лесом, словно отороченные густыми меховыми вставками. Вниз к деревне вела с виду вполне безопасная тропа. Домов в селении было немного, едва ли больше дюжины. Ровные струйки дыма поднимались от очагов в вечернее небо, на Круге возилась в траве стайка детворы, на пологих склонах без присмотра и привязи паслось с десяток коз. Картина была настолько умиротворяющая и приятная глазу, что на миг Мейте показалось, будто он дома. Хотя, это место теперь и было его домом, так что ощущения были верными. Деревню уже скрыла вечерняя тень, а новое жилище Мейты, как по волшебству, закатное солнце окрасило в яркий малиновый цвет. Дом казался нарядным и уютным, и даже то, что он выделялся среди остальных, не портило впечатления. Первым их заметил серый остроухий пёс, что грелся на вечернем солнышке у входа. С громким лаем бросился он навстречу Юрму, а подскочив, едва не сбил его с ног. Прыгал, стараясь облизать лицо, и поскуливал от восторга. - Это Кимма, - улыбался Юрм и трепал пса по густой шерсти на загривке. – Познакомься с Мейтой, проказник! Пёс послушно ткнулся большим мокрым носом Мейте в ладонь, повилял хвостом и снова принялся скакать вокруг хозяина. - Вот дурачок... Молодой совсем. И глупый. А где же остальные? А, Кимма, где? И тут, словно в ответ на его вопрос, из дома выскочил мальчик и что есть мочи побежал к ним. - Папа, папа! Ты приехал! Юрм подхватил запыхавшегося сына на руки. - Привет, сын! Как вы тут? Соскучились? - Да! Мальчик с опаской, но и с любопытством поглядывал на Мейту из-за отцовского плеча. - Это Лейм, наш старший, - Юрм поставил сына на землю. - Ты наш новый папа-кьёр? – серьезно спросил Лейм, глядя на Мейту исподлобья. Мейта растерялся, а Юрм кашлянул в кулак. - Это Мейта. Он приехал издалека и будет жить с нами. - Хорошо, - также серьёзно, без улыбки ответил мальчик. Он был крупный для своего возраста, и хоть ещё не утратил детской неуклюжести, уже сейчас в нём угадывался будущий кельд – высокий, мощный, сильный. Он был очень похож на Юрма, даже волосы имел того же медного цвета, только растрепанные кудри его, в отличие от отцовых, свободно развевались на ветру. - А Эйда упал и коленку ушиб, - радостно сообщил он отцу. – Папа ему делал примочку, он не давался и плакал, а папа ему пообещал ягод из лесу! - Так они в лес ушли? – встревожился Юрм. – Не поздно ли? - Нет, в лес завтра пойдём! – уверенно сказал маленький кельд. – А они вон идут! Мейта оглянулся. Он шёл по тропе к ним навстречу и нёс на руках младшего сына. Малыш был очаровательный – хорошенький, пухленький, золотоволосый, с ямочками на круглых щеках и большущими синими глазами Юрма. И хоть мордашка его была зарёвана, а губки обиженно надуты, он походил на дитя горных и лесных духов, о красоте которых слагают песни. Самого же саури Мейта почему-то рассмотреть не мог. То ли солнечные лучи слишком сильно высветили его, окрасив волосы в сказочный розоватый цвет, то ли ослеплённые солнцем глаза внезапно заслезились, и дрожащая пелена заволокла их в самый неподходящий момент. Образ Тирвэ был каким-то зыбким и расплывчатым. Мейта старательно моргал, но пелена никуда не исчезала. - Тирвэ! – позвал Юрм. – Эйда! Иди сюда, сынок! Мейта увидел, что Тирвэ спустил сына с рук, и тот бросился к отцу. А сам он неторопливо подошёл к ним и встал, уперев руки в бока. И Мейта наконец смог рассмотреть его. Тирвэ был довольно высоким для саури, наверное, даже чуть выше самого Мейты, но при этом очень худым. У него было узкое длинное лицо, острый нос с небольшой горбинкой и тонкие, но красиво очерченные губы. Светлые, почти белые, густые волосы не были убраны ни в косу, ни в хвост, а свободно лежали на плечах, что несказанно удивило Мейту. Лишь несколько тонких косичек с вплетенными в них кожаными шнурками и бусинами были данью традиции, которая не велит замужним кельдам и саури носить распущенных волос. Глаза у него были серые, пронзительные и даже колючие. И вообще всем своим обликом он напоминал более всего недобрую хищную птицу, а никак не нежного саури, любящего мужа и отца. Он был одет в одну лишь свободную, едва прикрывающую колени рубаху, то и дело сползающую с узких плеч и открывающую всем взорам выступающие ключицы. Это было еще более странным, чем неубранные волосы, ведь только невинные, ещё не знающие плотского желания дети ходили в одних рубахах, да и то многие подростки-кельды часто надевали штаны раньше срока, подражая взрослым. А уж для саури после первой течки немыслимо было появиться на людях в одной лишь рубахе, разве что та доставала бы до земли и полностью закрывала его от посторонних глаз! Но, судя по всему, Тирвэ мало волновали подобные запреты. Он выглядел вполне уверенно и глядел столь высокомерно, что делалось неуютно под его насквозь пронизывающим взглядом. Ко всему прочему, он был босым, что тоже удивило Мейту, ведь почва под ногами была каменистая, едва поросшая редкой травой. «Всё наоборот», - с горечью подумал Мейта, памятуя о нарисованном в своём воображении образе. Тем временем Тирвэ приблизился к нему и улыбнулся, если можно было назвать улыбкой лёгкое подрагивание уголков рта. - Здравствуй, кьёр. Я Тирвэ. Счастлив видеть тебя. - Мейта... Я тоже рад тебе, саури. - Добро пожаловать домой. - Спасибо... Саури обнял его, но ничего кроме холода не принесли его короткие объятия. Впрочем, Юрму не досталось даже таких. - Что так долго? – строго спросил его Тирвэ, сузив глаза. - Так вышло, - вздохнул кельд. - Пошли в дом. Саури развернулся и зашагал прочь. Мейта поймал себя на том, что смотрит на его худые, крепкие, белые икры и не может отвести взгляд. Малыш Эйда, накрепко вцепившись в подол отцовой рубахи, семенил следом, только голые пятки сверкали. - Пойдём, - вздохнул Юрм, и они последовали за Тирвэ. - А ты пойдёшь завтра с нами в лес? – строго спросил у Мейты Лейм. - Не знаю, - честно ответил тот. Их ждал ужин – в котелке над небольшим аккуратным очагом, сложенным недалеко от входа в дом, бурлила наваристая рыбная похлёбка, распространяя вокруг невыносимо вкусный запах, от которого у Мейты сразу заурчало в животе. - Откуда рыба? – хмуро спросил Юрм. - Братья твои принесли, - ответил Тирвэ, снимая котелок с огня. Юрм посмотрел на него недовольно, насупив брови, но больше ничего не сказал. А сразу после трапезы встал, даже не поблагодарив за еду, кликнул старшего сына и ушёл вниз к берегу: - Снасти проверим. Лейм, радостно подпрыгивая, убежал вперед. - На ночь глядя в самый раз, - заметил Тирвэ, не посмотрев на мужа, и принялся чистить котелок. - Может, я? – робко спросил Мейта. Ему было очень неловко. Хотелось чем-то занять руки, не хотелось оставаться один на один со странным саури, непонятна была резкая смена настроения обычно добродушного Юрма. - Отдыхай пока, - ответил Тирвэ. - Успеешь ещё. - Может, что-то нужно сделать? - Нет. - Похлёбка была очень вкусная. Спасибо. - Пожалуйста. Вот и весь разговор. Мейта сидел на чурбачке у очага, смотрел на темнеющее небо и вспоминал дом. В родной Марме наверное тоже закончили вечернюю трапезу и готовились ко сну. Он вспомнил, как отец-саури каждый вечер уговаривал капризного Койри расчесать непослушные волосы, а Руми – умыть чумазое лицо и улыбнулся. Тоски по дому не было, он ещё толком не успел прочувствовать разлуку и осознать, что его жизнь изменилась навсегда, и именно это место теперь его новый дом, этот странный саури - его супруг, а хорошенький малыш, что сидит подле отца и неловко, но старательно вытирает тряпицей посуду – его сын. Он вряд ли когда-нибудь назовет Мейту отцом, но всё равно теперь Мейта ему родитель, хоть пока и не заслужил этого... А ещё он думал о браслете, который всё ещё лежал на дне его мешка. Тирвэ будто и не собирался исполнять обязательный ритуал, а предложить ему браслет первым Мейта почему-то не решался. Тирвэ закончил с уборкой и скрылся в доме. Мейта не знал, идти ли ему за ним, или ждать снаружи. Это был и его дом тоже, и он не должен был ждать приглашения, но всё равно нерешительно мялся на пороге. Наконец Тирвэ выглянул из-за полога: - Иди спать. В ведре есть немного воды, умойся, а завтра сходишь к роднику, он тут недалеко, - он махнул рукой в темноту. – Сейчас не ходи - уже темно, собьёшься с тропы. - А ты... - Я не могу проводить, Эйда не останется один. - Прости, я не подумал... - Иди в дом. Мейта послушался. В доме было тепло и пахло сухими травами. Глаза немного привыкли к темноте, и он различил два застланных шкурами ложа – одно огромное, для кельда и саури, и другое, вдвое меньше, приготовленное для него самого. За тряпичным пологом, на маленьких уютных лежанках, вероятно, спали дети. Или должны были спать, потому что малыш Эйда уверенно запрыгнул на родительскую постель и устроился посередине. Он был ещё мал, и мог спать со взрослыми, а Лейму туда было уже нельзя. Самому Мейте там тоже места не было, во всяком случае, сегодня. Он и не ждал ничего другого. Скинул сандалии и рубаху и растянулся на шкурах. - А Юрм? – спросил он шёпотом. - Придёт, - коротко ответил Тирвэ и тоже лег. – Спи. - Да. Доброй ночи. Юрм с Леймом действительно скоро пришли, пробрались внутрь тихо, стараясь никого не потревожить, чуть-чуть пошептались и улеглись спать. Все затихли, но вскоре Юрм зашевелился и встал, и Мейта понял, что он осторожно относит младшего сына на его лежанку. - Это ещё что? – услышал он шипение саури. Будто непонятно, что! Юрм что-то ответил ему, тихо и хрипло, но слышно не было, да этого и не требовалось. Мейта отвернулся к стене и закрылся одеялом с головой, но всё равно красноречивая возня его мужей не позволяла сомкнуть глаз. И хотя сначала были отчетливо слышны «отстань» и «не смей», потом Тирвэ всё-таки сменил гнев на милость, и вскоре уже постанывал, явно сдерживая себя, и при этом умудрялся время от времени шикать на мужа: - Тише, тише! Интересно, кого он боялся разбудить – детей или его, Мейту? Привыкай, сказал он себе. Теперь это будет твоей постоянной колыбельной. И они не позовут тебя к себе, им даже в голову не придет сделать это. Он и не ждал. Но всё равно было почему-то обидно, как в детстве, когда старшие не берут в игру, потому что ещё слишком мал. Он свернулся под одеялом и смотрел на меняющееся небо сквозь щель в пологе. Белые звёзды медленно шли по кругу в синей выси, знаменуя скорое наступление утра. Уже давно ничего, кроме шума моря да тихого похрапывания Юрма, не нарушало ночной тиши, а он всё лежал без сна, и вскоре увидел, как светлеет небо. И вдруг подумал, что не дождаться ему от Тирвэ никакого браслета. И хоть не в браслете было дело, стало почему-то ещё обиднее, и остро вспомнился дом, и очень захотелось закрыть глаза, а проснуться под родной крышей. Он ещё полежал немного, сгоняя со щёк непрошеные щекотные слёзы и, наконец, заснул. Он проснулся в одиночестве в пустом, полутёмном доме, насквозь пронизанном солнечными лучами, словно кто-то протянул от стены к стене тонкие золотые нити. Ему опять было стыдно и мучительно неловко, ведь в первое своё утро в новой семье вместо того, чтобы встать вместе с солнцем и помочь мужьям в утренних делах, он позорно проспал. И ещё ему казалось, что сквозь сон он явственно слышал ворчливый бас кельда и шиканье Тирвэ. «Не шуми, он не спал всю ночь...» - скорее всего, это ему послышалось или приснилось, с чего бы сердитому саури так беспокоиться о нём, да и откуда ему было знать, что Мейта промаялся без сна до рассвета… Сонно моргая, Мейта вылез наружу. Начал бормотать заготовленные извинения, но ему не дали. Тирвэ, скроив недовольную мину, велел срочно идти умываться, а потом поесть, пока совсем не остыло, потому что подогревать он ни за что не станет. Юрма не было видно, и это понятно, с утра у любого кельда одна забота – охота да рыбалка. Зато Лейм крутился поблизости и с охотой вызвался проводить Мейту к роднику. По дороге Мейта успел узнать, что море сейчас ещё холодное, и купаться рано, но папа-саури иногда ходит, а отец его постоянно за это бранит, что красного жемчуга в их краях больше, чем во всём Жемчужном Заливе, и кому везёт, за неделю собирают на целое ожерелье. Удобнее всего в отлив, тогда раковины иной раз прямо под ногами валяются, но самым ценным жемчуг делается осенью, перед первыми заморозками, потому что именно тогда жемчужины приобретают насыщенный пурпурный оттенок. Ещё он узнал, что Ясси – самый лучший и верный друг, и совсем скоро они соорудят плот и совсем одни, без взрослых, поплывут вдоль южной стороны Мыса к самой Юмле, а Сэйва - вредина и задавака, хоть и красивее всех в деревне, и когда он вырастет, ни один кельд не захочет взять его в свой дом... Когда они вернулись, Тирвэ уже ловко разделывал рыбу, а Юрм держал младшего сына на руках, теребил, щекотал, подкидывал и уговаривал сходить навестить дедушек. Тот пищал, заливался звонким смехом и, наконец, сдался и затих в могучих руках, позволив отцу нести себя на все четыре стороны. - Пойдём в деревню, - сказал Юрм Мейте. – Представлю тебя родителям. - Сначала он поест, - вмешался Тирвэ, и ни у кого не возникло желания с ним спорить. Он оставил рыбу, вытер руки о тряпицу и скрылся в доме, а Мейта послушно принялся за едва тёплую кашу, но волнение сдавило горло, и глоталось с трудом. Они уже собрались уходить, когда из дома вышел Тирвэ и окликнул их: - Подождите. У Мейты заколотилось сердце, и отчего-то заалели щеки. Саури держал в руках браслет. - Давай руку, - Тирвэ быстро и ловко завязал браслет на его запястье. Мейта зачарованно смотрел на него. Он был тонкий и неброский, с простым бело-синим рисунком, но Мейте он казался самым красивым украшением на свете. Он всё водил и водил пальцем по гладким выпуклым бусинам, совершенно забыв об ответном жесте. - Спасибо... И тут же спохватился: - Я сейчас, подожди! Он бросился в дом, больше всего на свете боясь, что Тирвэ крикнет ему вслед, чтобы не торопился. Схватил свой мешок и вывалил содержимое прямо на пол. Ему необходимо было сделать это сейчас. Невзирая на то, что сам Тирвэ относился к ритуалу с обидным безразличием и вспомнил о браслете наверняка не ради Мейты, а чтобы не расстроить - или не рассердить - родителей Юрма. К его удивлению, Тирвэ терпеливо ждал его, не двинувшись с места. - Ну, давай, - он снисходительно протянул Мейте руку. Пальцы дрожали и не слушались, а когда случайно задевали прохладную кожу на запястье саури, то и вовсе деревенели. Пару раз браслет чуть было не выскользнул из неловких рук. Наконец завязки поддались. Мейта опустил руки, не зная, что делать и что говорить. Тирвэ стоял так близко, что Мейта слышал его запах – мяты и хвои, горьковатый, строгий, непривычный для саури, обычно пахнущих мёдом и душистыми цветами... - Ну, теперь идите, - разрешил Тирвэ и снова, как ни в чем не бывало, вернулся к разделке рыбы. - А ты... разве не пойдешь с нами? – растерялся Мейта. - Нет. - Он с ними не слишком ладит, - тихо объяснил Юрм, когда они уже спускались по тропе. Эйда сидел у него на плечах, Лейм вприпрыжку бежал впереди. - А с кем он вообще ладит? – пробормотал Мейта, но так тихо, что никто не услышал. В доме родителей Юрма Мейту приняли радушно. Тепло обнимали и жали руки, расспрашивали о его семье и родной деревне. Потом все уселись вокруг очага, и младший брат кельда – молодой саури Илво обнёс всех медовыми лепёшками и разлил по глиняным чашам душистый травяной отвар. Юрм был третьим сыном, а всего его отцы произвели на свет четверых детей. Это была большая и очень дружная семья, и все они - и родители, и братья, и малолетние племянники - сразу понравились Мейте. Пожилой кельд был могуч и седовлас. Раскатистым басом говорил он о грядущей свадьбе Илво – тот был только что просватан и осенью готовился покинуть отчий дом, скором покосе и проделках своих неугомонных внуков. Оба его мужа - миловидный смешливый саури с чуть тронутыми сединой рыжими косами и темноволосый молчаливый кьёр относились к нему с подобающим почтением и во всём с ним соглашались. Оба старших брата Юрма – кельды Эльм и Рейм давно обзавелись собственными семьями и подарили своим отцам внуков, но жили поблизости и часто бывали в родительском доме. От них веяло достоинством и покоем. Они улыбались и шутили, обсуждали деревенские новости и беззлобно поругивали непутёвую молодёжь. Мейта снова вспомнил родную Марму и своих родителей. Так похожа была эта семья на его собственную. И так отличалась от той, в которой ему предстояло теперь жить. Мейта вспомнил надменно изогнутые брови Тирвэ и то, как хмурился такой весёлый сейчас Юрм... Ему очень нравилось здесь. И всё же... необъяснимо тянуло домой. В их стоящий особняком дом, к странному холодному саури, его мужу, с которым он связан навеки, чей браслет он теперь носил на левом запястье... И почему-то ела непонятная тоска от того, что они с Юрмом здесь, среди весёлых и прямодушных родичей, смеются, пьют и едят вкусное угощение, а он, Тирвэ - там, в пустом доме, совсем один... Порой он украдкой поглядывал на их дом – он просматривался отсюда как на ладони, но Тирвэ не было видно. Юрм тоже бросал едва заметные взгляды в ту сторону. Может быть, им уже пора возвращаться? Но Юрм не спешил уходить, и Мейте ничего не оставалось, как сидеть у тёплого очага, пить горячий терпкий отвар и слушать воспоминания старого кельда о тех временах, когда плавать дальше ближайших островов было смертельно опасным делом, и никакого житья не было от далёкой воинственной Ильды. - Радуйтесь, что они оставили нас в покое, - говорил он, прихлёбывая из чаши, и капли тёмного питья текли по его густой бороде. – В былые времена года не проходило, чтобы они не наведались в наш край. Особенно в конце зимы, когда кончались припасы, и самим едва хватало, чтобы прокормиться. Отбирали последнее и угоняли с собой молодых саури. Говорят, когда-то давно их прокляли боги, и саури с тех пор у них рождается мало, не хватает на всех. И чтобы не иссяк их род, совершают они набеги на соседей, и ближних, и дальних. Они все как один сильные, бесстрашные воины, и даже саури у них обучены владеть оружием и в бою не менее опасны, чем кельды и кьёры... Давно их тут не было. Может, ходят в другие земли, а может, древнее проклятие утратило силу... Но иной раз на торге в Юккере или ещё где можно встретить ильда. Они привозят кинжалы, стрелы и ножи, и лучше их в кузнечном ремесле никого нет. Но только их всё равно сторонятся, по старой памяти... - Не все сторонятся, - внезапно подал голос Илво, и тут же получил сердитый окрик отца: - Иди лучше принеси ещё лепёшек! Разговорился он тут! Саури слегка покраснел и послушно встал, чтобы исполнить приказ отца. Повисла неловкая пауза. - А вы навещали моих, пока я был в отъезде? – вдруг спросил Юрм, обращаясь к старшим братьям. - Да, - ответил один из кельдов. – Принесли им немного сыра и рыбы с утреннего улова. А что? - Нет, ничего. Спасибо вам. - Да что ты, брат, мы же родня... Юрм вздохнул с таким облегчением, что Мейте сразу стало понятно - он боялся, что в его отсутствие Тирвэ мог принять подношение от другого кельда. Мейта не сдержал усмешки - он с трудом мог представить себе кельда, которому пришло бы в голову сунуться к Тирвэ, пусть даже с самыми добрыми намерениями и целой лодкой улова, разве что можжевеловой настойки бы перебрал! Но Юрм был, похоже, другого мнения. Возможно, у него были на то причины, этого Мейта знать не мог. Оглушительно визжа, дети играли в догонялки на Круге, прячась друг от друга за каменным изваянием Юрнэ – трёхликого повелителя стихий. Но никто не бранил их, все знали, что Юрнэ любит детей, и не будет гневаться на них за подобные шалости. Вот и сейчас Мейте казалось, что пустые каменные глазницы каждого из лиц Юрнэ смотрят на резвящуюся детвору с отеческой нежностью. А может, просто солнечный свет по-особому лёг на серую твердь... Юрнэ – верховный дух, повелитель трёх стихий – моря, гор и неба. В детстве Мейта никак не мог понять, как это – их трое, и в то же время он один. И долго считал, что это не один дух с тремя ликами, а целая семья – кельд, могучий как море, кьёр, надёжный как горы, и саури – недоступный, как небо, и согревающий своим теплом, как солнечный свет... Даже маленького, накрепко привязанного к родителям Эйду, шумная толпа двоюродных братишек увлекла в весёлую игру, и Юрму пришлось долго уговаривать его пойти домой. Только когда ему сказали, что папа-саури скучает по нему, он согласился оставить старших друзей. Однако когда они вернулись, Тирвэ дома не оказалось, и на вопрос Мейты, куда тот мог деться, Юрм только непонятно махнул рукой. Эйда, как и следовало ожидать, расплакался, и они втроем долго не могли его успокоить, пока Мейта не извлёк из мешка свою старую свистульку и не сыграл на ней весёлую песенку, которую когда-то сочинил для него дед.