Счастье кьёра

*** Так началась новая жизнь Мейты на Длинном Мысе. Не сказать, чтобы она сильно отличалась от прежней. Он был привычен к тяжелой работе, с раннего детства помогал родителям в хозяйстве и, будучи первенцем, всегда приглядывал за младшими братьями. Здесь всё было почти то же самое – уход за козами, колка дров, стряпня, починка одежды, возня с детьми. Отличий было немного – коз здесь держали мало, одну-две на семью, больше в этом гористом крае было не прокормить. Жили в основном рыбным промыслом и охотой. Сами почти ничего не растили – негде было, но любой маломальский клочок плодородной земли старались использовать с толком. На таком вот клочке у их дома Тирвэ сажал горох, лук и репу, а Лейм и Эйда каждый день безропотно поливали и пропалывали этот скромный огород. Правда, по словам Юрма, всё, что успевало на нём созреть, съедалось ещё до заморозков, на зиму ничего не оставалось. Дома у Мейты сажали больше, до весны хватало, и даже для Торга немного оставалось. А тут даже луг был один, и то совсем маленький, и траву на нём косили сообща всем селением и честно делили между семьями поровну, в холодную пору скоту как раз хватало, чтобы прокормиться. На зиму вялили рыбу и мясо, собирали в лесу орехи, ягоды и дикий мёд, а добытые шкуры и ценный красный жемчуг дважды в год возили на Большой Торг, где выменивали на ткани, зерно и крупу. Тёплые летние дни текли неспешной чередой. Не прошло и двух лун с того дня, как его нога впервые ступила на скалистый берег Длинного Мыса, а ему уже казалось, что он живёт здесь давным-давно. Он думал, что со временем начнёт скучать по родному дому, но скучать было некогда, только по ночам, перед тем, как заснуть, он всегда думал о своих – о том, здоровы ли родители, хорошо ли смотрит за братом Руми, что нового выдумали его неугомонные младшие друзья... И тут же мысли его сами собой переходили на новую семью. С Юрмом было просто. Он был основателен и немногословен, как и большинство кельдов, но в то же время добродушен и улыбчив, а с сыновьями - уступчив и мягок. Всегда был готов делом или советом помочь молодому неопытному кьёру и не скупился на ободряющие слова, за что Мейта был очень ему благодарен. С детьми тоже было просто. Они приняли Мейту как старшего брата, и ему казалось, что на самом деле так и есть, и это было привычно, ведь так совпало, что его братья тоже были кельдом и саури, а в том, что из очаровательного Эйды вырастет именно красавец-саури, Мейта почти не сомневался. Он с удовольствием возился с ними, напевал песни, рассказывал сказки на ночь, учил играть на свистульке, водил гулять в лес и к морю, где они собирали раковины и морские камни – на спор, кто больше. А вот Тирвэ... С Тирвэ просто не было, да и не могло быть. Холодный, надменный саури оставался чужим и непонятным, и как Мейта ни пытался сблизиться с ним, ничего не выходило. Весь запас дружелюбия по отношению к новому кьёру он, вероятно, истратил в первый же день, и с того момента, как повязал Мейте на руку браслет, будто перестал его замечать. Удостаивал лишь редкими язвительными репликами, если у того не получалось что-то сделать как надо с первого раза. Или того хуже – смотрел с брезгливым недоумением, изогнув бровь и кривя в обидной издевательской усмешке тонкие губы. Словно говорил – ты ничтожество, ни на что не годный сопливый щенок, и никогда тебе не стать нам настоящим кьёром. От этого всё ещё сильнее валилось из рук – посуда падала на землю и билась, каша подгорала, а дети не слушались. Он тоскует по своему кьёру, всё время напоминал себе Мейта, но с каждым днём чувство саури к ушедшему в иной мир мужу всё меньше и меньше оправдывало в его глазах такое несправедливое к себе отношение. Ведь Мейта старался, очень, изо всех сил! Он помнил слова Юрма о том, как они любили своего кьёра, и даже не смел надеяться на похожие чувства, но верил, что прилежным трудом завоюет хотя бы симпатию. Юрм видел его старания и не упускал случая похвалить, даже порой трепал по волосам, словно он ему сын или младший братишка. А вот Тирвэ, похоже, угодить было невозможно. Хоть о скалы убейся, хоть в море утопись... Будь саури ему хотя бы ровесником, Мейте было бы куда легче с ним сладить, но Тирвэ был много старше его. Мейта даже подозревал, что он был старше самого Юрма. Может, дело вовсе не в тоске и скорби, с горечью думал он. Может, он просто совсем не понравился странному саури, и, не имея возможности избавиться от Мейты, тот теперь так и будет изводить его издёвками и презрительными усмешками? Хотелось плакать. Хотелось жаловаться. Только вот кому? Не Юрму же, которому, кажется, и так больше всех доставалось от сурового мужа! Мейта иной раз диву давался, как терпит могучий кельд своеволие и холодность саури, которому духами положено слушаться его и почитать. Любой другой бы на его месте давно бы взял в руки прут и быстро научил строптивца послушанию! Но Юрм этого не делал. Хмурился и вздыхал, когда саури ворчал, придирался к нему или спорил, а бывало, и просто улыбался и смотрел на своего несносного мужа, как на неразумное дитя, на которое и сердиться-то грех, не то, что наказывать. И, кажется, был вполне счастлив. Хотя, в иные ночи даже близость ему приходилось отвоёвывать в нешуточной борьбе, и Мейте ночные утехи его мужей порой больше напоминали поединок, нежели любовь... Детям тоже приходилось с ним несладко. На ласки он был скуп, в похвалах сдержан, в словах резок. Правда, рук не распускал, ни разу Мейта не видел, чтобы Тирвэ бил сыновей. Даже голос повышал редко. Но достаточно было одного его взгляда и слегка сведённых к переносице бровей, чтобы провинившийся Лейм краснел и виновато опускал голову, а малыш Эйда закрывал ладошками глаза и дрожащим от слёз голоском просил: - Папа, не надо! При этом сыновья страстно обожали его. Всюду таскались за ним как пришитые, вызывались помочь в любой, даже самой рутинной работе, часами безропотно сидели подле него, перенимая науку плетения корзин и украшений. И если Лейм время от времени с удовольствием убегал за Юрмом, когда тот звал его с собой на рыбалку, в лес или в деревню проведать родню, то Эйда, сжав в маленьком кулачке край отцовского подола, всюду хвостом следовал за Тирвэ. Хозяйством Тирвэ занимался вольно. То, как примерный саури, целыми днями стряпал, носил воду и штопал прохудившуюся одежду, то вдруг, ничего не объяснив, бросал детей и все насущные дела на Мейту и исчезал в неизвестном направлении на несколько часов или садился плести очередную свою корзину. Что было почти одно и то же, потому как в это время весь остальной мир как будто бы переставал для него существовать. Мейта был так зол и так обижен, что даже смотреть на него не мог. И не смотреть не мог тоже! Будто притягивал холодный саури к себе взгляд. И когда видел Мейта тонкий профиль, белое покрывало волос, худые острые плечи и вечно босые узкие ступни, так болело, пекло и дёргало в груди, будто там бился маленький, пойманный в ловушку зверек. Как-то раз он засмотрелся на Тирвэ, когда тот сидел на валуне недалеко от дома и плёл свою корзину. Не было никаких сил оторвать взгляд от точёного профиля, плотно сжатых губ, белого локона, упавшего на лоб, тонких, но неожиданно сильных пальцев, без видимых усилий гнущих тугие прутья. И саури вдруг заметил его пристальный взгляд, поднял голову и посмотрел на него с немым вопросом – ты чего, мол? И почему-то не было в его глазах обычного холодного презрения, а может, Мейте только показалось, что не было... Он здорово смутился тогда, покраснел даже, отвернулся, и больше на Тирвэ в тот день глаз поднять не смел. Водить детей к морю стало одним из его любимых занятий. Втроем они часами гуляли вдоль берега, открывали новые тропы и маленькие уютные, окруженные отвесными скалами бухты, и всякий раз приносили домой то горсть разноцветных морских камней, а то и пару жемчужин. Как-то раз в одну из таких прогулок Мейта встретил на берегу компанию молодых саури во главе со своим новым родственником Илво. Его свадьба была назначена на начало осени, и он догуливал последние деньки холостой жизни в обществе незамужних друзей. - Привет, Мейта! – саури обнял его и поцеловал в щеку. - Как поживаешь? В добром здравии ли мой брат? - Спасибо, у нас всё хорошо. Как родители? - Прекрасно... Ты, я гляжу, совсем уже освоился. Дети слушаются? - Всякое бывает... - А этот... не сильно тебя изводит? - Кто? - Тирвэ, кто же ещё! - Да что ты, - замялся Мейта. Вопрос застал его врасплох. Больше всего хотелось вывалить на родственника все свои переживания и обиды, но выносить сор из дома было недопустимо. – Совсем не изводит, с чего ты взял... - Так я тебе и поверил. А может, он и тебя околдовал? С него, ильда, станется. Все знают, что они с духами говорить умеют, Юрм вон совсем разум от него потерял... - Ильда? – изумленно переспросил Мейта. - Конечно, а ты не знал? Я уверен был, что тебе уже кто-нибудь успел рассказать! Он ильд, самый настоящий. Холодный, как рыба в зимнем море, и злющий, как гадюка с равнинных болот. А ещё говорят, его наш Юрм силой увёз! Себе на беду... Значит, он тебе так и не рассказал? - Нет... Что, прямо из самой Ильды увёз?.. Но Юрм не бывал в тех краях... - Будто ильдов в других землях нет! Сам же слышал, что отец рассказывал!.. Ты ему не очень потакай, мой тебе совет, а то совсем житья не будет! Они ушли, оставив Мейту в недоумении обдумывать услышанную новость. Неужели это правда? Тирвэ не был похож ни на одного саури, что он видел в своей жизни. И сложен был по-другому, и волосы у него были гораздо светлее, чем у всех, кого Мейта знал. А уж нрав... Может, он и правда ильд? А вдруг он был воином, как и все саури этой далёкой северной страны? А его пленили и привезли в чужие края, и тут пришлось ему пасти коз, прясть шерсть, рожать детей... Мейта пытался представить, как добивался Юрм взаимности от гордого ильда. Может, собирал для него по весне высоко в горах белые пахучие цветы, или ловил в горячем ручье юрких прозрачных рыбёшек, таких невозможно сладких на вкус, выменивал для него браслеты и бусы из можжевельника, что искусно делают умельцы в Юккере... Или же не утруждался ухаживаниями, а связал и взял силой, да ещё и поучил малость, чтоб высокомерный саури сразу понял, кто здесь хозяин... Последнее было маловероятно, ведь Юрм был так терпелив и уступчив с Тирвэ, но стоило Мейте представить себе до крови стёртые верёвками запястья и исхлёстанные розгами белые ягодицы Тирвэ, как в животе его рождалась непонятная дрожь. И губы, эти тонкие губы наверняка не кривились так презрительно, когда распухали и кровоточили от мужниных пощёчин... Он стыдился этих мыслей и отчаянно презирал себя за то, что от них ему делалось так беспокойно и так сладко... И не знал уже, чего хочет больше – защитить хрупкого саури от жестокого кельда или самому причинить ему боль. Например, так отхлестать по щекам и заднице, чтобы плакал и умолял перестать, чтобы навсегда стерлась с красивого лица эта унизительная кривая усмешка... Мейта задумался так крепко, что отвлечь его смог только жалобный писк Эйды – малыш забрался на высокий валун и боялся слезать. Новость о его странном муже настолько поразила Мейту, что ни днями, ни ночами не выходила у него из головы. А ведь он даже не знал, правду ли ему рассказал Илво или просто одну из деревенских сплетен разболтал. Тирвэ в семье Юрма не жаловали, да и в деревне не сильно любили, будто даже побаивались. Не могли ли местные нарочно распустить такой слух про высокомерного саури? Мейта не знал, что и думать, а спросить у Юрма стеснялся. О том, чтобы о чём-то подобном расспрашивать самого Тирвэ, он боялся даже помыслить. А пока его жаркие фантазии о прошлом его мужей и об укрощении строптивого ильда так тесно переплелись в его голове с реальностью, что он уже не мог отделить правдивое от вымышленного. Забыл, что рассказывал ему Илво, а что он придумал сам, когда долгими ночами лежал без сна и слушал прерывистое дыхание и сдерживаемые стоны своих мужей... Однако одну из загадок своего саури он всё же решил разгадать во что бы то ни стало. Ему до смерти хотелось узнать, куда время от времени исчезает Тирвэ, бросая на него без зазрения совести все дела, и почему такой ревнивый и подозрительный Юрм закрывает на это глаза. Мейта здорово рисковал, оставляя детей дома одних, но он заранее позаботился о том, чтобы надолго занять их, натаскав с берега ручья глины и велев им лепить «лепёшки», а того, кто слепит больше, обещал научить новой песенке. По счастью Юрм в тот день был в море, а не на охоте, и не взял с собой пса. Мейта посадил Кимму около детей и велел охранять. Тот послушно улегся рядом с братьями и навострил уши. Мейта знал, что, несмотря на добрый нрав, пёс знает своё дело и никого к братьям близко не подпустит, ни знакомого, ни чужака. Стараясь не думать, что с ним сделает Тирвэ, если его угораздит попасться ему на глаза или если дети проболтаются, Мейта направился к едва заметной горной тропе, по которой недавно ушёл его муж. Он ступал осторожно, старался не шуметь, и время от времени укрывался за валунами и густым кустарником, но не сбавлял шаг, боясь упустить саури. Он понимал, что любопытство, толкающее его на эту слежку, недостойно хорошего кьёра, но оно так сильно жгло его нутро, что терпеть не было сил. Впрочем, стыд от того, что он собирался сделать, жёг его не меньше. И вот, раздираемый такими противоречивыми и болезненными чувствами, он упрямо взбирался по крутому склону. Тропа уходила вверх и петляла сквозь выступы серо-коричневых щербатых скал, а потом вдруг вывела его на маленькую ровную площадку, кое-где поросшую вереском и редкими кривыми деревцами. Посредине возвышался небольшой могильный холм, выложенный гладкими белыми камнями и густо заросший синими цветами, словно был покрыт дорогим шёлковым ковром, привезённым из дальних южных стран. Рядом с могилой, вполоборота к Мейте, сидел на траве его муж. Мейта едва удержался, чтобы не стукнуть себя по лбу. Могила кьёра! Как же он не понял раньше?! Здесь, как и в его краях, умерших кьёров хоронили в земле, кельдов отдавали морю, а саури предавали огню. Конечно, где ещё мог пропадать Тирвэ, не вызывая у своего кельда ни подозрений, ни недовольства... Мейта замер в нерешительности, испытывая мучительную неловкость. Его слежка за Тирвэ и так не была правильным поступком, а сейчас ему казалось, что он увидел что-то, чего видеть не имел никакого права... И надо было развернуться и поскорее убежать прочь – вниз, домой, к детям, но что-то не давало ему сделать это, и он так и стоял, позорно прячась за скальный уступ, и смотрел на своего саури... На лице Тирвэ не было и намека на вечное недовольство и обидное высокомерие. Не было и невыносимого страдания, чёрной тоски, мучившей больное, пережившее тяжёлую утрату, сердце. Лишь спокойствие и светлая печаль отражались на тонких чертах саури. И ещё он был удивительно красивым и казался юным и совершенно беззащитным. Таким Мейта не знал его. Это был какой-то другой, незнакомый Тирвэ. На такого Тирвэ невозможно было злиться или обижаться, его хотелось обнять, утешить и защитить от всего мира, будто какая-то неведомая опасность грозила ему. Хотелось отдать всё своё тепло, чтобы согреть его, и ничего не требовать взамен. Ему можно было всё простить и всё от него стерпеть. Пусть вечно недоволен, пусть смотрит с презрением и бранит за малейшие промахи, пусть... Быть рядом, быть ему нужным - вот оно счастье, и не нужно ему, Мейте, никакого другого... О чём он думает, сидя над могилой ушедшего мужа? Какие слова едва заметно шепчут его губы? Рассказывает ли любимому кьёру о том, как сильно ему не хватает его, или жалуется на наглого мальчишку – глупого и никчёмного, который вознамерился занять его место? Мейта почувствовал, что сейчас разревётся. И даже не знал, от чего больше – от сочувствия к Тирвэ или жалости к самому себе. Горько вздохнул и пошёл назад, домой. Тирвэ вернулся спустя полчаса. С недоумением оглядел перемазанных с ног до головы глиной, но невероятно счастливых детей и целую гору неказистых лепёшек, высящуюся рядом с ними. Хмыкнул, привычно вздернул бровь, покачал головой, но отчего-то обошёлся без обычных язвительных замечаний. Вечером того же дня, сразу после трапезы, Юрм взял Тирвэ за руку и что-то тихо сказал. Тот не ответил, но кивнул, соглашаясь. - К морю спустимся, ненадолго, - объяснил кельд Мейте, и они ушли. Мейта пожал плечами. К морю, так к морю. Его мужья уединялись на его памяти впервые, но вряд ли за столь короткое время Мейта мог до конца изучить их привычки. Он убрал посуду и позвал детей спать. С каждым днём это давалось ему всё труднее – ночи стояли тёплые и светлые, и все без исключения дети в деревне, хоть и уставали за день, ни в какую не хотели ложиться спать в положенный срок. Вот и сейчас Лейм ворчал о том, что незачем укладываться в такую рань, а Эйда хныкал и жаловался, что его глаза не хотят закрываться. Даже выдуманная на ходу весёлая сказка и трижды спетая любимая песня не помогли – вот уже и старший брат сладко сопел, несмотря на недавние протесты, а малыш всё крутился, кряхтел, всхлипывал, вздыхал и спрашивал, куда ушёл папа и почему так долго не возвращается. - Я выйду и посмотрю, где они, хорошо? – шепнул ему Мейта. Он и сам уже начал беспокоиться. - Только не уходи далеко! – Эйда цепко ухватил его за рукав. Большие, широко распахнутые глаза влажно блестели в полутьме. - Я выгляну наружу, и всё, - успокоил его Мейта. – Да ведь и Лейм с тобой, чего ты боишься? Он аккуратно отцепил от себя маленькие крепкие пальчики и выглянул из-за полога, впустив в дом светло-синюю ночную мглу. И сразу увидел их, своих мужей. Они сидели на длинном плоском камне, в нескольких шагах от входа. На этом камне любил устраиваться Тирвэ со своими корзинами. Значит, вернулись с берега, но не спешили в дом, а смотрели на призрачное небо с блёклыми горошинами звезд и тихо говорили о чём-то. Их не хотелось тревожить, но Мейта знал, что Эйда не уснёт без Тирвэ. Он решительно направился к ним, на ходу думая, как прервать их, не вызвав гнева саури, как вдруг обрывок их разговора долетел до его слуха: - Он тебе совсем не нравится? Мейта остановился как вкопанный. Сердце подпрыгнуло и гулко застучало где-то в ушах. И гадать не надо было, о ком спрашивал мужа Юрм. - Кьёр как кьёр... - тихо ответил саури. - Ты так суров с ним. Это несправедливо. Он теперь наша семья. И он очень старается... - Я знаю... просто... - Ты тоскуешь по Кирви. Я понимаю. Я тоже тоскую по нему. Некоторое время они молчали. - Может, мы поторопились? – осторожно спросил Юрм. - И что? Отправишь его назад? - вскинулся Тирвэ. - Поздно уже. Да и не справимся мы без него. - Скоро уже, да? - Да. На днях. Будто сам не чувствуешь. - Чувствую... Послушай... - Ладно, понял я. Постараюсь на нём не срываться. Он резко встал и быстро пошёл к дому. Даже не посмотрел на Мейту, будто не заметил. Юрм медленно двинулся за ним. Мейта стоял, опустив голову. Было очевидно, что он слышал их разговор, и притворяться не имело смысла. Юрм подошёл к нему и долго стоял, скрестив на груди руки, явно собираясь что-то сказать и раздумывая, стоит ли. Мейта терпеливо ждал. - У Тирвэ скоро течка, - наконец проговорил кельд. Мейта напряженно кивнул, заворожено глядя на мужа. - Он не должен понести. Это рискованно. Он тяжело рожал Эйду, и должно пройти ещё какое-то время, прежде чем... Ну, ты понимаешь... Мейта снова кивнул. Даже самые крепкие саури редко рожали больше четырёх детей, а худой узкобедрый и тонкокостный Тирвэ не казался особенно крепким. - Прошлую течку он провёл в доме моих родителей, взаперти, словно незамужний юнец, и только духи ведают, как он намучился тогда. Да, течки у знавших кельда саури были во много раз сильнее и мучительнее, чем у юных девственников, это Мейта знал, это все знали! - Мы хотим ещё малыша, - продолжил Юрм, - но не сейчас. Ты ведь знаешь, что делать, да? - Да, конечно! – не задумываясь, выпалил Мейта и только потом понял, что имел в виду его муж, и все остальные слова тут же застряли у него в горле. Юрм не сказал больше ничего, ушёл в дом вслед за Тирвэ и оставил Мейту одного переживать новость и мучиться очередными страхами. Только теперь к этим страхам примешивалось ожидание того, во что он даже не смел верить...