Счастье кьёра

*** Если в обычные дни с Тирвэ было непросто сладить, то в преддверии течки саури сделался и вовсе невыносимым. На смену обычной холодности и надменности пришли капризы и вспышки гнева, часто без особых причин. Основной удар, как обычно, принял на себя Юрм. Со спокойствием, вызывающим у Мейты не просто восхищение - благоговение, он выслушивал крики, ругань, умудрялся гасить в зародыше вспыхнувшие на пустом месте скандалы, а случалось, даже ловил на лету посуду, пущенную ему в голову – ловил, а не уворачивался, потому, как если бы посуда разбилась, виноватым бы оказался он сам. Он всегда знал, когда нужно промолчать, когда прикрикнуть, а когда обнять и осторожно погладить по голове, не рискуя при этом жизнью. Мейта всего этого не знал, а учиться на горьком опыте боялся, поэтому предпочитал в эти дни показываться Тирвэ на глаза как можно меньше. С утра сделав быстро все свои дела, он собирал в корзину немного еды, брал детей и уходил с ними в лес. Там они часами карабкались по крутым тропам, собирали малину и ежевику, ловили рыбу в маленьком озерце и тут же жарили её на углях, в особенно жаркие дни отваживались купаться в студёной, прозрачной, словно слеза, воде и даже построили шалаш из еловых веток, который стал их тайным убежищем и не раз выручал в непогоду. Братья были в восторге от этих долгих прогулок, даже маленький Эйда без капризов покидал дом, стоило Мейте позвать его с собой, видно, даже он чувствовал, что родителей сейчас лучше всего оставить одних. Вечерами, приводя усталых, но довольных братьев домой, он видел, как Юрм смотрит на него с одобрением и улыбается благодарно. И понимал, что всё делает правильно. Правда, кроме дней были ещё и ночи. Была непривычная исступлённая ярость Юрма, бравшего мужа неистово, даже грубо, будто кельд уже не владел собой. Мейта понимал, что приближающаяся течка саури уже начала сводить Юрма с ума, к тому же кельд знал, что очень скоро Тирвэ станет для него недоступен. Как раз тогда, когда будет особенно желанен. Эти ночи Мейта проводил почти без сна, отвернувшись к стене, чтобы хоть не видеть того, что творится у него под носом, и до чего ему, по сути, не должно было быть никакого дела. И сам не понимал, почему каждый шорох и стон с соседнего ложа отдаётся в его груди острой пронзительной болью... Запах саури менялся, даже Мейта чувствовал это. Уже привычный, даже родной, мятно-хвойный аромат с каждым днём становился резче и слаще. Мейте нравился этот запах, нравилось, что им пропиталось всё их жилище, но, конечно, он не терял от него голову, как кельд, и даже не чувствовал возбуждения, ведь он был кьёром – сдержанным и лишённым страсти. Должен был быть таким. И если, вопреки всем законам мироздания, больше всего на свете желал возлечь со своим саури, то отнюдь не течка была тому виной. Так прошла неделя, или чуть больше. А потом как назло в один день погода испортилась - подул холодный ветер, серые, как намокший холст облака затянули небо, посылая к земле редкий колючий дождь. Море вспучивалось, билось о скалы, щетинилось белыми пенными гребнями. Сосны и ели на склоне горы шумели на ветру. Мейте пришлось отказаться от спасительной прогулки и весь день провести дома, слушая, как поминает недобрым словом за разыгравшуюся непогоду небесных духов Юрм и смотреть, как мечется в четырёх стенах Тирвэ, то и дело выглядывая наружу в надежде на то, что ненастье, наконец, стихнет. А к вечеру неожиданно распогодилось. И хоть небосклон ещё был затянут белёсой туманной дымкой, горизонт уже очистился, обнажая пылающий диск закатного солнца. Море затихло и задышало ровно и спокойно, будто отдыхая от утомившей его стихии. Тирвэ долго рассматривал небо, то ли ища признаки внезапного возвращения бури, то ли просто любуясь закатом, потом вынес из дома большой отрез холщового полотна, и, как обычно, не соизволив никому ничего объяснить, исчез. - Куда это он? – не выдержал Мейта. - Купаться пошёл, - отозвался Юрм. - Да в своём ли он уме?! Холодно же! - Ничего, он привычный... Послушай-ка... Я веду детей в деревню. А ты, если Тирвэ не вернётся через час, сходи за ним, хорошо? Мейте ничего не оставалось, как согласно кивнуть. Юрм позвал притихших сыновей, велел взять с собой любимые игрушки, и повёл их по тропе вниз. - Вы надолго? – крикнул им вслед совершенно сбитый с толку Мейта. - Я скоро, не волнуйся! - крикнул Юрм. - Присмотри за Тирвэ! Ничего себе поручение! Мейта предпочел бы целую неделю не покладая рук выполнять в доме всю самую грязную и тяжёлую работу, лишь бы за Тирвэ «присматривал» кто-нибудь другой... Но с другой стороны, их сумасбродный и непредсказуемый муж плещется в холодном море совсем один, накануне течки! Саури в такое время старались не отходить от дома далеко, даже с провожатыми. Тирвэ, конечно, был необычным саури, но всё же... Свои его не тронут, тут опасаться нечего, даже потерявший голову от запаха кельд не пойдёт на насилие, а добровольно их Тирвэ никому не дастся – слишком гордый. Но воображение Мейты уже нарисовало целую вереницу лодок, полную чужаков с неведомых островов, решивших посетить Длинный Мыс именно сегодня, и проплывающих как раз в том месте, где купался его муж... Словом, он решил не ждать, а идти на берег прямо сейчас. Пусть весь гнев саури падёт на его голову, зато Тирвэ действительно будет под присмотром. А если повезёт, то тот его, может, и не сразу заметит... Внизу было не так ветрено, но чуть прохладнее. Серо-коричневые язычки прибоя лизали мокрый зернистый песок. Весь берег был усыпан морскими камнями, правда, по большей части мелкими, но всё равно для мены на торге сгодились бы. Вот и хорошо, можно притвориться, что собираешь урожай после шторма... Мейта пошёл вдоль прибоя по изогнутой, изрезанной скалами косе, петлял между высокими валунами, высматривая крупные камни правильной формы и ярких расцветок и не забывая время от времени поглядывать по сторонам. И всё равно наткнулся на него неожиданно. Обогнув очередной скальный уступ, он сразу увидел на песке аккуратно сложенную одежду и серое полотно, которым саури, видно, собирался вытираться после купания. А потом обнаружился и сам Тирвэ. Он полулежал в прибое, оперевшись на локти и раскинув согнутые в коленях ноги. Волны то накрывали его, оставляя на поверхности только запрокинутую голову и острые колени, то открывали полностью, и тогда он представал перед замершим и растерянным Мейтой во всей своей красе. И Мейте ничего не оставалось делать, только лишь смотреть. Саури ещё не заметил его, но было глупо и стыдно отступать и прятаться, ведь он не подглядывал за свободным или чужим саури, он к собственному мужу пришёл! Тем временем Тирвэ поднял голову, и их взгляды встретились. Мейта ждал чего угодно и уверял себя, что готов ко всему, но Тирвэ молчал. А потом лениво и неспешно поднялся на ноги и вышел из воды навстречу своему кьёру. Мейта не видел нагих саури раньше, разве что собственного брата, да малыша Яйлу, когда без всякого стеснения тот купался вместе со своими старшими друзьями в море. Правда, когда об этом прознали его родители, Яйле здорово досталось, а потом его два дня не выпускали из дома и пригрозили навсегда запретить гулять без присмотра, если подобное повторится. Но Мейта хорошо помнил постоянные перешептывания друзей–подрастающих кельдов о «круглых попках» и «соблазнительных бедрах». Друзья, впрочем, имели не больше опыта в общении с саури, все только старались казаться взрослыми и всезнающими. Но в любом случае то, что он видел сейчас, никак не соответствовало напрочь засевшим в его голове представлениям о мягкости, округлости, плавности изгибов загадочного и желанного тела саури. Тирвэ был худ, жилист, тонок в кости, зад его был маленьким, живот плоским, а бедра такими узкими, что не знай Мейта, что этот саури родил двоих детей, ни за что бы в это не поверил. Тирвэ не стеснялся его, нисколько, да и не с чего ему было стесняться своего мужа. И Мейта вдруг с удивлением понял, что именно в тот момент, видя перед собой нагого, мокрого после купания Тирвэ, он окончательно почувствовал себя взрослым. - Тоже пришёл купаться? – подал голос саури. - Нет. - Что так? Неужели холодно? - Не жарко. - Маленький осторожный кьёр боится замерзнуть! Это было что-то новое. Придирки, невнимание, холодность и надменность, граничащая с презрением – ко всему этому Мейта давно привык, но впервые Тирвэ дразнил его. Впоследствии Мейта не раз сожалел о том, что не принял этот вызов. А только и нужно было, что скинуть одежду и броситься в жгуче-холодную воду, увлекая за собой в повторный заплыв зарвавшегося муженька. Пусть потом простуда, пусть пришлось бы гореть в лихорадке и пить горькие травяные отвары, но Тирвэ наверняка бы стал ближе ему, и, может, прекратил бы относиться к нему как к ни на что не способному ребёнку-переростку... Но тогда обычное благоразумие взяло вверх, и он ответил: - Боюсь. И тебе бы не стоило лезть в воду. - Да что ты? - И не стоило одному отходить от дома. Мейта сам не верил, что осмелился говорить Тирвэ такое, будто и впрямь имел право советовать, что и когда тому делать. - Меня никто не тронет, - жестко сказал Тирвэ. – А ты, вместо того чтобы болтать, лучше помоги мне вытереться. Открыв от изумления рот, Мейта без сожаления бросил на песок зажатые в ладони камни, подобрал полотно, накинул его на саури и принялся осторожно промокать влагу. Тот явно мёрз. Он мелко дрожал, прохладная белая кожа покрылась мурашками. - Тебе же холодно! И ещё босиком на мокром песке! - Ты ошибаешься. Мне жарко. - Да ты как лёд холодный! - Это ненадолго. Мейта непонимающе смотрел на него. - Течка, кьёр. Я весь горю. И правда, кожа под руками Мейты теплела с каждым мгновением. - Я только так и могу остудить этот жар, хотя бы на время. - Но ты же можешь заболеть... - Ничего не будет. Давай одежду. Но Мейта не спешил выпускать Тирвэ из рук. Вытирал его густые волосы, отяжелевшие от влаги, укутывал как дитя, прижимал к себе, пытаясь уберечь от холодного ветра. И прикидывал в уме, хватит ли у него сил поднять Тирвэ на руки, взобраться с ним по тропе и нести до самого дома, чтобы не касались холодной земли и острых камней его босые ноги... - Да что с тобой? – не выдержал Тирвэ. - Дай же мне одежду, и пошли скорее домой, не то Юрм прибежит нас спасать! И выпусти меня, наконец! Вся ночь впереди, наобнимаемся ещё... - Что? – опешил Мейта. – Так что же... уже сегодня? - Да. Тирвэ осторожно выскользнул из объятий Мейты, оставив того с пустым полотном в руках, поднял рубашку, отряхнул и быстро набросил на себя. Потом вдруг резко присел на корточки и подобрал с песка один из рассыпанных Мейтой камней. Не самый большой из всех, но самой необычной расцветки – серый с голубыми прожилками. Зажал меж двух пальцев и, щурясь, посмотрел сквозь него на закатное солнце. На просвет камень оказался прозрачным, такие попадались крайне редко и их охотно брали на торге. Мейта подивился острому чутью мужа, ведь он, почти не глядя, определил самый редкий и дорогой камень среди россыпи похожих. - Красивый, никогда не видел таких. Оставлю себе, ты не против? Вконец растерянный Мейта забормотал что-то невнятное, но Тирвэ обладал не только острым зрением, но и слухом, и в смущённом лепете своего молодого мужа смог без труда угадать главное. - Говоришь, это честь для тебя? Я тронут. И спасибо за подарок. Короткая светлая летняя ночь опускалась на Длинный Мыс, расцвечивая небо, поросшие лесом скалы и людские жилища ровным синеватым призрачным светом. Кто-то уже спал, кто-то готовился ко сну. Кто-то мучился бессонницей и смотрел на догорающий огненными красками горизонт, синий небосвод, усыпанный светлыми, словно белый жемчуг, звёздами и переливчатый диск полной луны, вспоминая прошлое и размышляя о будущем... А юному кьёру Мейте предстояло исполнить еще один, и едва ли не самый главный свой долг – помочь мужьям пережить течку. Он всегда знал, что эта ночь для него рано или поздно настанет, и если только его мужья не решат зачать дитя, он должен будет на долгие часы встать меж ними, отдаваясь кельду и беря саури, принимая на себя неистовую природную страсть обоих. Быть для них самым лучшим и неутомимым любовником, сделать всё, чтобы унять их боль от невозможности лечь друг с другом... Он стоял в полной темноте и дрожал под большими горячими ладонями Юрма, а тот прижимал его спиной к своей широкой груди, почти до боли стискивая плечи, и хрипло шептал ему в пылающее ухо: - Боишься меня? - Нет, - врал Мейта, и оба его мужа знали, что он врёт. - Не бойся, я же знаю, что ты нетронут. Я осторожно, обещаю... Сердце заходилось от волнения и страха, но он боялся не только огромного члена своего мужа-кельда, который сейчас упирался ему меж ягодиц и был способен в клочья изорвать его нетронутый вход. Гораздо больше он боялся не справиться, оказаться неспособным, подвести своих мужей. Ему уже виделись расстроенное лицо Юрма и презрительная усмешка Тирвэ. «Ты совсем никчёмный», – как наяву слышал он ледяной голос саури. - «Если уж остальные твои недостатки мы могли бы стерпеть, то разве ж можешь ты остаться с нами после такого?» И его сердце исходило кровью от отчаяния, будто дикая лесная кошка драла его острыми безжалостными когтями... Он не увидел, и даже не услышал – так сильно отдавался в голове сердечный стук, а скорее почувствовал приближение саури. По жару, исходящему от его нагого тела и обволакивающему остро-сладкому запаху. - Ну, тихо, - ласково прошептал Тирвэ. – Всё хорошо. Он тесно прижался к Мейте, заставив почувствовать своё возбуждение, и очень удивился мгновенному ответному отклику. - Юрм, посмотри, он уже готов! Какой горячий кьёр нам попался! Может, и настойка ему не нужна? - Ну, будет тебе, - укорил его кельд, - не дразни его, он и так еле на ногах стоит. - Так может, тогда пора уже лечь? - К...какая настойка? – пролепетал Мейта. - Ты и этого не знаешь? – фыркнул Тирвэ. – Или у вас в Марме все кьёры такие горячие и не нуждаются в зельях? - Кьёры всегда пьют в такие дни особую травяную настойку, – терпеливо объяснил Юрм. – Она помогает быть твёрдым и выносливым, без неё никто из вас не обходится. Не может быть, чтобы ты не знал. Конечно, Мейта знал об этом, его же учили и готовили ко всему. Такую настойку обычно брали у деревенских знахарей, но опытные замужние кьёры иногда готовили её самостоятельно. Как же он мог забыть? Ведь он должен был позаботиться об этом заранее, тем более, он так ждал эту ночь... - У меня... нету, - чуть не плача, признался он. - Ничего, мы запаслись, - сжалился над ним Тирвэ. – На вот, выпей. У его губ оказалась глиняная чаша с терпко пахнущей жидкостью. Он сделал глоток, и отвратительное горькое зелье едва не застряло в горле. Он поперхнулся и попытался отвернуться. - Пей! – строго приказал Тирвэ, и не в силах ослушаться, Мейта покорно проглотил всё до капли. Тотчас нутро опалило пламенем, и жидкий огонь потёк по венам. Тело стало лёгким, словно гагачий пух, и податливым в руках Юрма, будто мягкая глина. А потом вдруг эта огненная река устремилась к паху. Стало нестерпимо жарко, и невыносимое томление – тягучее, на грани боли, накрыло его удушливой пеленой. Он хрипло застонал и выгнулся в руках кельда, отчего животом и пахом ещё сильнее приник к Тирвэ. - Бедный мальчик, - прошептал ему в рот саури. – Не готов был к такому... - В первый раз у всех так, - отозвался Юрм, - привыкнет... А Мейта тянулся губами к желанному рту Тирвэ и жалобно хныкал. И, наконец, был награжден поцелуем – первым в своей жизни, и таким восхитительным, что даже если бы в тот миг мог связно мыслить, не вспомнил бы ничего прекраснее. Он тонул в сладких умелых губах саури, ему казалось, он то ныряет в тёплый пузырящийся поток прозрачной сине-зелёной воды, то взмывает в небесную высь к розовым облакам. Мир то распадался на бесконечное множество радужных осколков, то соединялся вновь в чарующую картину, и она вращалась под сомкнутыми веками, и он вращался вместе с ней... Он не заметил, как, ухитрившись не разорвать поцелуй, Юрм и Тирвэ бережно уложили его на шкуры. Вздрогнул, почувствовав чьи-то ладони, осторожно, но неотвратимо разводящие его ягодицы и попытался сжаться. - Не бойся, - услышал он голос Тирвэ. - Я первым войду в тебя. Я раскрою тебя бережно, без боли, увлажню твой вход, и ты будешь готов для Юрма. Ты знаешь, что наше семя во время течки обладает особенными свойствами? О да, он знал. Когда-то давно, там, в другой жизни, он слышал об этом, но уже не мог вспомнить, где и от кого. Может, этими секретами делился с ним отец-кьёр, а он внимал, затаив дыхание и не веря, что когда-нибудь сможет испытать такое на себе, а может, об этом шептались ночью у костра его друзья... - Оно унимает боль и разжигает желание, - слышал он голос Тирвэ. - Хотя, куда уж тут ещё разжигать... И он верил ему, безоговорочно и безоглядно, и даже насмешка, без которой его муж всё-таки не смог обойтись, не ранила, а лишь подогревала бушующее в нём пламя. Он послушно приподнял бедра, и Тирвэ вошёл в него, аккуратно и бережно, как и обещал, и плавно заскользил в нём, и это было невыносимо прекрасно. Вскоре он захлебывался и давился стонами, уже не сдерживаясь и не стесняясь. Колдовское зелье сделало своё дело. Да и с чего ему было стесняться своих мужей? Тирвэ закричал и пролился в него горячим потоком, и тут же выскользнул и уступил место кельду. И Мейта знал, что больно не будет, что бояться нечего, и уже не пытался защититься от неминуемого проникновения. И боли не было. Был только Юрм, его тяжёлое тело и резкие размеренные толчки огромной горячей плоти внутри. Его было так много, что казалось, он заполнил Мейту всего, до краёв. - Ты ведь не забудешь о Тирвэ? - спросил кельд и ласково огладил его бока. О да. Тирвэ. Его саури. Он ждёт, изнемогая от нестерпимого желания... И Мейта должен войти в него, заполнить собой, сделать своим, хотя бы на эти часы, дать ему то, в чём он нуждается. Должен? Вот глупость... Он хочет! Он жаждет этого до слёз, до разрывающей грудь боли. Он грезил об этом бессонными ночами, слушая сдавленные стоны своих супругов, он мечтал об этом, украдкой подглядывая за Тирвэ, когда тот работал, отдыхал, нянчился с детьми, скорбел на могиле умершего мужа... Это неправильно и порочно, эта страсть недостойна порядочного кьёра, но он не будет думать об этом сейчас. Сейчас он будет думать только о Тирвэ. Но ведь сам Тирвэ может и не хотеть этой близости, и будет принимать его неумелые страстные ласки только лишь потому, что у него нет сил противиться. Пусть! Пусть впускает его в себя только потому, что не может впустить Юрма! Это не имеет значения. Мейта сделает это, даст своему мужу то, что ему необходимо, и будь он проклят, если не будет Тирвэ хорошо, если не забудет он под его ласками о своем вечном недовольстве молодым неопытным кьёром. И даже если по окончании течки будет холодный надменный саури смотреть на него с ещё большим презрением, сейчас, в эту ночь Мейта будет любить его со всей страстью и нежностью, что горят в его сердце… Ему не сравниться с кельдом, и он никогда не сможет дать Тирвэ то, что даёт кельд. Он не разделит с ним острого исступлённого наслаждения в сцепке и не сможет подарить ему дитя. Только лишь свою любовь он может предложить саури, да только вряд ли она ему нужна... Тирвэ лежал на спине, раскинув согнутые в коленях ноги, маня и приглашая. А Мейта лихорадочно шарил ладонями по его горячему гладкому телу, впивался губами в крупные и сладкие, словно дикие вишни, соски, и они тут же твердели во рту, от чего кьёр совсем терял рассудок и ласки его становились ещё неистовей. - Ого, - только лишь успел вымолвить изумлённый Тирвэ. А потом Мейта вошёл в него. В податливо раскрытое горячее и мокрое нутро течного саури. И мир вокруг померк, а затем и вовсе исчез, так как более не было в нём надобности. Растаяли стены дома, скалы, леса, весь Длинный Мыс и омывающее его море. Остался только Тирвэ. Жар его тела, его запах и вкус, его нежная кожа, его волосы, его стоны - всё это стало для Мейты целым миром, вместилищем всего, что для него значимо и ценно, за что он готов, не задумываясь, отдать свою жизнь... Он уткнулся потным лбом в плечо саури и излился, впервые в жизни, и почувствовал, как его бесполезное, бесплодное семя протекает в жаждущее вязки тело. И тогда он разрыдался, горько и безнадёжно. А Тирвэ перебирал его мокрые волосы и шептал тихо-тихо: - Не плачь. Не надо, Мейта. Ведь всё хорошо... Он ещё и утешает меня, со стыдом подумал Мейта. А ведь должно быть наоборот, ведь именно он должен стать сегодня своим мужьям утешением. А они так заботятся о нём, что будто бы даже забыли друг о друге, и страшно представить, чего стоит им эта взаимная сдержанность. В этот момент Юрм содрогнулся и излился горячим потоком. А потом, даже не выходя из Мейты, нагнулся и с протяжным стоном припал ртом к губам Тирвэ. Тот ответил ему с жаром и страстью, обхватил за мощную шею, притягивая к себе, а рука его всё ещё сжимала волосы Мейты... И он лежал, обессиленный и запыхавшийся, зажатый между двумя горячими, мокрыми от пота телами своих мужей, по его щекам ещё струились слёзы, но вместе с ними утекали из сердца все обиды, оставляя место лишь для тепла и нежности... Он приходил в себя постепенно, будто выплывая из длинного сумасшедшего сновидения, которым казались ему последние три дня и три ночи. Не сразу удалось понять, где он находится и что с ним произошло, но с каждым мгновением сознание прояснялось, память возвращалась, а тело обретало чувствительность и подвижность. Он попытался сесть, но голова ещё кружилась. - Не так резко, - посоветовал Юрм. Он проснулся первым, но лежал, не шевелясь, охраняя покой Тирвэ, который спал, положив голову ему на живот. - Ты как? – тихо спросил кельд. - Живой... - Хорошо... Встать можешь? - Попробую. - Надо за водой сходить. - Не помешает, - раздался сиплый голос саури. - Я сейчас, - Мейта попытался встать, но ноги дрожали и не слушались. - Полежим ещё чуть-чуть, - решил за всех Тирвэ, и Мейта с облегчением лёг рядом с ним. Они молчали. Свежий утренний ветер трепал край полога, открывая кусок подёрнутого облаками неба. Вдали тихо шелестело море. - Да... так никогда не было, - прохрипел Тирвэ еле слышно. И Мейта вспомнил, что тот сорвал голос в тот момент, когда он с упоением сосал его член, одновременно погружая руку по самое запястье в мокрый раскрытый вход, а самого его в это время распирал налившийся узел Юрма. Думать об этом было невыносимо. Он застонал и натянул на голову покрывало, будто это могло спасти его от позора. В полутьме он не видел лиц своих мужей, но и так прекрасно знал, что кельд смущён не меньше его самого, а вот чувства Тирвэ остались бы загадкой и при свете дня. Не орёт и не ругается, значит, может быть, всё не так уж и плохо? Или просто у него нет сил? У самого Мейты их точно не было, да ещё и болело всё, что только могло болеть – руки, ноги, плечи, спина, шея, губы. А уж о том, на что похож его зад, он старался даже не думать. Только голова на удивление была лёгкой и ясной. И в неё один за другим лезли воспоминания – яркие, сочные, приправленные стыдом и еще не до конца потухшим возбуждением... «Так никогда не было». Это что – похвала или приговор? Тирвэ доволен и приятно удивлён? Или прямо сегодня, как только сможет встать, посадит Мейту в лодку и велит больше никогда не показываться на Длинном Мысе? - Пойду за водой, - сказал Юрм, осторожно выполз из-под Тирвэ, и наскоро обмотав бедра первой попавшейся тряпкой, ушёл. - Правильно, - просипел саури. Речь давалась ему с большим трудом, но молчать он, видно, не мог. – Надо хотя бы помыться. У меня, кажется, даже волосы слиплись. И ресницы. Я едва открыл глаза. Как думаешь, от чего это? Мейта прекрасно знал, от чего, и Тирвэ не мог не знать, но даже будучи совершенно обессиленным, не удержался и поддразнил его. Мейта чуть не задохнулся от стыда, когда очередные картины из прошлой ночи предстали перед его мысленным взором. - Чего молчишь? - Я не знаю, что сказать... - Зато знаешь, что делать. - Я не... - Да ладно, ладно... Я шучу. Надо вскипятить воду и сделать настой – для поднятия сил и для моего горла. А то дети испугаются, когда услышат. - Я вскипячу. - Я скажу, какие положить травы, тут должно быть всё, что нужно. - Не волнуйся, я всё сделаю. - Да? Ну, хорошо. Потому что у меня, кажется, нет на это сил. - И я схожу за детьми, попозже. А ты отдыхай. - Отличная мысль, кьёр. Так и сделаю. Он отвернулся к стене и тотчас уснул. Когда Юрм вернулся с водой, они, не сговариваясь, не стали его будить. Не говоря друг другу ни слова и даже стараясь не пересекаться взглядами, они вымылись, проветрили и прибрали дом и даже приготовили отвар, о котором говорил Тирвэ - оказалось, что Юрм тоже знал, какие в него идут травы. Правда, когда сонный Тирвэ попробовал их варево, то с первого глотка определил, что они забыли один ингредиент. Затаив дыхание, Мейта ждал обычной ругани, но саури почему-то лишь поморщился и осушил чашу одним глотком.