Счастье кьёра

*** Их жизнь вошла в обычное русло через несколько дней. За повседневными заботами почти забылись стыд и неловкость, насущные дела занимали почти всё время и все мысли. Мейта снова спал один, на своём ложе, и все восприняли это как должное. Было обидно, но он понимал, что какими бы необычными не были дни и ночи, проведённые ими втроём, у его мужей не возникнет и мысли менять привычный уклад. Выждав для верности пару дней, кельд яростно набросился на саури, требуя сполна за всё то время, когда не смел его трогать. Он брал его грубо и яростно, словно мстя за свои недавние муки, за жажду, которую не мог утолить. Тирвэ, даже не пытаясь сдерживаться, хрипел и стонал, стиснутый его могучими руками и покорно, без жалоб и извечного своего сопротивления принимал в себя истосковавшегося мужа. А Мейта, как и много ночей прежде, лежал, отвернувшись от них, и жестоко страдал от ревности и желания... Только раньше это расплывчатое и непонятное желание смущало и пугало его. А теперь оно обрело ясность, и с каждой ночью разгоралось в нём с всё большей силой, изводя тело и душу, заставляя стонать сквозь зубы и метаться на узком ложе. А однажды, услышав очередной, особенно надрывный стон Тирвэ и представив, как тот стоит на четвереньках, прогнув спину, а огромный Юрм мощно вбивается в его тонкое тело, для верности ухватив за густые волосы, не стерпел. Схватился за ноющий член, всего раз-другой провёл по горячему стволу, и тут же выплеснулся тугой струёй. Еле сдержался, чтобы не закричать, пришлось руку себе прикусить, да так, что кровь пошла... Так и лежал, задыхаясь, глотая слёзы, зализывая рану и сжимая в горсти остывающее семя... Он так и не понял, догадались его мужья о чем-то или нет, но утром Тирвэ бросил на него пару заинтересованных взглядов, чего за ним не водилось раньше. Правда, в последнее время он стал относиться к Мейте вполне благосклонно. Конечно, не расточал похвалы и ласки, но хотя бы не ругал почём зря. Казалось бы, такая это малость, но Мейте и этого было много, он светился от счастья и не мог сдержать глупой улыбки. И понимал, что на всё готов, лишь бы Тирвэ был доволен. Юрм не мог не заметить этих перемен, и был очень рад, что его саури поладил с новым мужем, и в их семье, наконец, воцарился долгожданный мир. Однако не так уж и мирно было на душе молодого кьёра. Потому что рядом с поглотившей всё его существо страстной нежностью к Тирвэ, начала просыпаться и выпускать отравленные когти ревность. Он и сам не понимал, как случилось, что всё то, чему его учили и к чему готовили с самого детства, постепенно меркло и теряло смысл. И вся его уверенность в своём истинном предназначении, казавшаяся такой прочной и незыблемой, таяла день за днём, как тают на весеннем солнце в заливе огромные плавучие льдины. Он смотрел на Юрма, своего большого и добродушного кельда, мужа, которого должен почитать и слушаться, которому должен быть – и был! – благодарен за терпение и поддержку в первые недели семейной жизни. И чувствовал, как ревность пополам с завистью, отвратительные и постыдные чувства, гложут его сердце. Он ловил себя на том, что отчаянно завидует его росту, силе, решимости, суровой красоте. Неудивительно, что ему удалось завоевать Тирвэ, даже независимый и гордый саури-ильд не смог перед ним устоять. Уж, наверное, его не мучают сомнения и противоречия, ему и не надо сомневаться, он – защитник, кормилец и отец. Он – главный. Его все должны слушаться. И даже Тирвэ по большей части слушается, не смеет не слушаться, только не сразу, а предварительно поиграв в гордеца и недотрогу. Это были игры, которые нравились им обоим, Мейта уже успел это понять. Кельд таким родился, и таким его воспитали. Он не сомневается и не тяготится своей природой. Ему неизвестно, каково это – быть годным только на то, чтобы помогать по хозяйству, вытирать детям сопли, да слушать ночные стоны своих мужей, умирая от зависти и желания. А самому не мочь ничего – ни любить своего саури, ни подарить ему дитя, ни защитить свою семью в случае опасности, да и просто прокормить вряд ли хватило бы сил. Знать, что вроде нужен, даже необходим, но всё равно чувствовать себя ущербным и лишним... Как же так вышло, что вместо того, чтобы обрести счастье в семье, которое так ждал, он смятён, сбит с толку и совсем запутался в непрошеной порочной страсти, в ревности, стыде, мучительном чувстве вины и неистребимом, заложенном в нём самой природой желании быть полезным и нужным?.. Его мужья ошиблись с выбором кьёра, и неизвестно, к каким горьким последствиям приведёт эта ошибка. Им нужно было выбирать тщательнее, возможно, потратить больше времени, и найти кого-то постарше, хоть это и непросто. Но уж точно не стоило брать в дом зелёного мальчишку, который против всех законов мироздания воспылал страстью к мужу-саури, и не может с этой страстью справиться. Только и думает о том, чтобы делить с ним ложе, да не раз в четыре луны, не по необходимости, а по желанию, наравне с кельдом. Он должен быть исполненным кротости и терпения носителем мудрости, опорой и поддержкой для своих супругов. Он должен примирять их, эти две вечно бушующие стихии. А вместо этого он в полном разладе сам с собой, разрывается на части от любви и ревности, и если не сможет совладать с этим безумием, то принесёт своей семье лишь одни беды. Совсем Мейта извёлся, увяз в страстях и сомнениях по самое горло, как бы не утонуть... Спать почти перестал, еда в горло не лезла, ничего уже не в радость стало. И конечно, не могло это укрыться от его мужей. - Что с тобой? – спросил его как-то Юрм. – Похудел, под глазами тени, не ешь ничего. Не заболел ли, часом? В голосе его слышалось явное беспокойство, от чего Мейте сделалась ещё горше. А Тирвэ, кажется, побледнел даже, как о таком услышал. Но ничего не сказал, только тонкие свои губы сжал плотнее, и молча продолжил работу – в то утро он вытащил из дома всё, что возможно было постирать, и теперь деловито рассовывал всё это в две большие корзины. До этого он уже вытряс и высушил на солнце все одеяла, покрывала и пологи, а теперь взялся за одежду и остальное тряпьё, которого на поверку в доме оказалась целая куча. «У него после течки всегда так, - шёпотом объяснил Мейте Юрм. – Каждый раз весь дом вверх дном ставит». - Нет, - живо отозвался Мейта – пугать мужей было уж совсем последним делом. – Я не болен, просто спится плохо, из-за духоты. Дни, и правда, стояли жаркие, хотя лето уже давно шло на убыль. Даже редкие дожди не давали прохлады, и тёплыми влажными ночами трудно дышалось и плохо спалось. - Прогуляйся в лес, там прохладно, – предложил Юрм. - Заодно поможешь Тирвэ со стиркой. А я как раз обещал детям пойти купаться. У Мейты аж дыхание перехватило, так он испугался, что Тирвэ откажется от его помощи. Но тот только пожал плечами и кивком указал Мейте на одну из корзин. В лесу, и правда, было прохладно. Лишь редким лучам удавалось пробиться сквозь густые кроны сосен и елей, и причудливые ажурные тени подрагивали на усыпанной хвоей земле. Проворные белки то и дело метались вверх-вниз по золотистым стволам. Мейта смотрел на них и вспоминал младшего брата, которого всегда звал Бельчонком, за рыжие волосы и непоседливый нрав. И вдруг ни с того ни с сего накатила острая тоска по дому, по родителям, братьям и весёлой компании друзей. А больше, наверное, по беззаботному счастливому детству, полному незамысловатых радостей и веры в счастливое будущее, в котором всё было просто и понятно, и всегда были те, кто мог утешить и дать мудрый совет... Он так глубоко задумался, что совсем забыл, зачем пошёл с Тирвэ. А тот уже стоял по колено в маленькой заводи, где, как Мейта уже знал, били горячие ключи, и даже зимой вода была тёплой, и полоскал бельё. Рукава он закатал, а вот короткий подол уже вымок и лип к ногам. Мейта почти перестал дышать, наблюдая за тем, как Тирвэ наклоняется к воде, и белая ткань обтягивает его маленький крепкий зад, как сползает с острого плеча ворот, а он даже и не думает его поправлять. А потом он скручивал бельё в тугие жгуты своими тонкими, но сильными руками и поправлял непослушную белую прядь, норовящую упасть на лицо... Отчего-то он не требовал Мейту к себе, не спрашивал в своём обычном язвительном духе, не отдыхать ли случайно тот пришёл в лес, а спокойно работал, время от времени поглядывая на кьёра, без улыбки, но и без неприязни. Мейта наконец отмер и тоже залез в воду. Вдвоём они управились быстро. Корзины стали неподъемными от мокрого белья, но Мейта самоотверженно схватил сразу обе, явно переоценив свои силы, но даже мысли не допустил позволить саури надрываться. Не спеша они двинулись домой. - Смотри, какая сосна, - внезапно сказал ему Тирвэ, когда они переходили по мосткам над ручьём. – Как же я раньше не замечал. Мейта посмотрел, куда указывал саури, но ничего особенного не увидел. Дерево как дерево, совсем ещё молодое, разве что росло на самом краю. - Корни, кьёр, какие дивные корни. Надо будет обязательно наведаться сюда. И Мейта в который раз мысленно отругал себя за недогадливость. Странно, что до сих пор он даже не задумывался, из чего плетёт Тирвэ свои корзины! - Я помогу тебе! – с жаром выпалил он и мгновенно покраснел. Но саури шёл впереди, и, хвала духам, ничего не заметил. - Хорошо, не откажусь. Они выбрались из леса и спускались по тропе к дому. - Вообще я предпочитаю иву, - рассказывал на ходу Тирвэ, а Мейта слушал, затаив дыхание, ведь едва ли не впервые саури разговаривал с ним вполне по-человечески. - Но где её тут взять? Дома в Эгле плёл только из ивовых прутьев, иногда – из бересты, а тут вот пришлось переходить на сосновые корни. - В Эгле? – растерянно переспросил Мейта. - Да, я оттуда родом. А что? - Так ты... не ильд?! Он едва язык себе не прикусил от досады, но было поздно, слова будто сами вырвались изо рта. Тирвэ резко остановился и повернулся к нему. Выражение его лица ничего хорошего не предвещало глупому кьёру, не умеющему держать язык за зубами. - Я? Ильд? С чего ты взял? - В деревне говорят... - Понятно. А что ещё говорят? - Говорят, будто тебя Юрм силой увёз... - А ты, значит, всему этому веришь? - Я... - Местным саури, я смотрю, заняться нечем, вот и чешут языками почём зря. А ты, глупый, слушаешь и придумываешь себе невесть что! - Прости. Я ведь ничего не знаю о вас. Вот и не могу разобрать, чему верить, а чему нет. Я подумал, что такое возможно. Ведь ты так отличаешься ото всех, ты такой... - Я родился и вырос в Эгле, - перебил его Тирвэ. - Это далеко, в равнинных землях. - Знаю, слышал... - А Юрм меня на Большом Торге встретил, когда приезжал к нам со шкурами и жемчугом. Мейта снова затаил дыхание, потому что понял, что сейчас может узнать то, что так долго не давало ему покоя. Только бы не рассердить ненароком строгого мужа, чтобы он не прервал рассказ на самом интересном месте... - Я за прилавком стоял с корзинками, я их с самого детства плету, - продолжал саури. - Он как меня увидел, так и забыл, зачем к нам приехал. Вцепился в самую большую корзину. «Сколько?» - спрашивает. А сам смотрит на меня так, будто сейчас прямо тут на прилавке и разложит. Ноздри раздуваются, сам едва ли не рычит, волосы на загривке дыбом стоят. Мне смешно сделалось, ну я возьми и скажи: «Бери так, дарю!» Хотел смутить его. А он и не подумал смущаться. «Спасибо», - говорит: «Тогда возьми и ты». И бусы мне на шею вешает из красного жемчуга. Все так и ахнули. Я даже поблагодарить не смог, до того удивился. А он корзинку свою взял, хотя она ему без надобности совершенно, и ушёл. А вечером в наш дом явился. Вывалил перед отцами все шкуры, что продать не успел, да ещё одни такие же бусы сверху. Отдайте, говорит, вашего саури за меня. Они отвечают: «Мы-то не против, только он у нас больно спесивый. Пятерых уже прогнал. Так что, забирай ты своё добро, парень, и уходи. Ничего тебе тут не светит». А я за порогом стою и всё слышу. Вхожу и говорю: «Что это вы моего жениха гоните?» Все так рты и пооткрывали... Согласился. Только с условием – лучшего друга-кьёра третьим в дом взять. Юрм на Кирви и не посмотрел даже, сразу закивал... Приезжаем мы сюда, а дома нет, только место под него присмотрено! Он и дома не ставил ещё своего, с родителями жил, представляешь? Ух, устроил я ему тогда... Дом мы втроём ставили, всё лето возились, целыми днями почти. А ночами... прямо под звёздами, они тут особенно яркие... А может, они мне просто казались такими... И Лейма я уже внутри рожал, не на улице. - Как же так – не поставил дом? - изумился Мейта. - Ведь кельды когда собираются мужей брать, первым делом дом ставят! - Так он и не собирался. Ещё два года для себя вольной жизни отмерил. Да только меня встретил. И передумал. Это Мейта мог понять. Кто бы не передумал? - А почему всё-таки ты за него пошёл? - А из вредности. Всё время хотелось отцам что-то наперекор сделать. Такой глупый был... Местных кельдов близко не подпускал, самых достойных, тех, кого с детства знал. Многие годами за мной ухаживали, дрались из-за меня без конца... А за чужого сразу пошёл... А то, что увозит далеко – разве ж по молодости о таком думаешь... Да и Кирви ехал со мной, с ним я ничего не боялся... Так что я не из Ильды, и никогда там не был. Но мой дед-саури - оттуда. И его, правда, увезли силой. Я помню его. Худой был, высокий, молчаливый и строгий. Его все побаивались, и внуки, и сыновья, и даже мужья. Говорили, я на него похож... «Не просто похож, такой и есть» - подумал Мейта и улыбнулся. И снова очень некстати ожили в его голове едва угасшие мечты о связанных запястьях и исхлестанных розгами бёдрах... - Ты хорошо справляешься, – вдруг сказал Тирвэ, и Мейта даже споткнулся от неожиданности. - Только много размышляешь, а это ни кьёрам, ни саури ни к чему. Слушайся Юрма, он – главный, а мы должны подчиняться. И всё будет хорошо. Слушаться Юрма? Мейта не верил своим ушам. Лесные духи напустили на него морок, или его строптивый муж на самом деле говорит о подчинении кельду?! - И ещё... - продолжил Тирвэ, не обращая внимания на его изумлённый вид. - Не пытайся заменить нам Кирви. Это невозможно, да и не нужно. Просто делай то, что должен делать, просто будь с нами. Ты нам нужен, очень. Нужен. Нужен! Это было уже чересчур. Мейта бросил на землю корзины, чудом умудрившись не вывернуть из них содержимое, и даже не успел испугаться, ведь если уронил бы свежевыстиранное белье, не поздоровилось бы ему! В один рывок догнал изумлённого мужа, медленно осел перед ним на колени и обхватил за бедра, вжавшись лбом в твердый живот. Трясся то ли от страха, то ли от счастья, то ли от всего вместе и внутри холодело от одной мысли, что непредсказуемый саури враз поменяет настроение и оттолкнёт его с гневным окриком, а то и скажет что-нибудь обидное - до того, что придётся потом всю ночь рыдать, закусив край одеяла. Не смел поднять на него глаз, боясь наткнуться на надменную улыбку или ещё хуже – увидеть написанную на его лице готовность пожертвовать собой ради мира в своей семье и порадовать нерадивого кьёра. Но вот он решился и поднял голову. И не поверил тому, что увидел - Тирвэ улыбался, хитро и призывно. - Ну? Что же ты остановился? Мейта молчал, боясь пошевелиться. Только и позволил себе, что чуть сильнее стиснуть дрожащими руками бедра Тирвэ. Ему казалось, что даже сквозь грубую ткань кожа саури опаляет его ладони огнём... - Ты можешь, - развеял его последние сомнения Тирвэ. - Ты же муж. И тогда Мейта ухватил его рубаху за ещё влажные края и стал медленно поднимать её, обнажая крепкие стройные молочно-белые бедра. У паха остановился в нерешительности, переждав несколько ударов колотящегося сердца. А потом задрал подол выше, до самой талии, и вплотную приблизил лицо к небольшому полувставшему члену мужа. До конца так и не веря, что делает это наяву, а не в очередном мучительном сне, после которого будет горько и стыдно. Что это его муж, его неприступный надменный Тирвэ стоит перед ним с задранной до пояса рубахой и не только позволяет любоваться собой, а поощряет идти дальше... Он осторожно поцеловал нежно-розовую головку, чуть задев языком солоноватую щель, и принялся покрывать невесомыми поцелуями поджарый живот, бедра, поросший короткими светлыми волосками лобок. Он не будет спешить, он не обезумевший от течного духа кельд, что бросается диким зверем на беззащитную красоту, он будет нетороплив и нежен, он заласкает своего саури до умопомрачения, и лишь потом возьмёт его, разнеженного и разморенного, умоляющего о большем... От возвышенных замыслов Мейту отвлек нетерпеливый стон мужа. Тирвэ вцепился в его волосы, пытаясь притянуть его голову ближе к своему паху, подавался бедрами навстречу его рту и жалобно хныкал от желания. Ах, так? Мейта схватил Тирвэ за руку, дёрнул и повалил на траву. Не дав пошевелиться, забрался на него, придавив тонкое крепкое тело, да так, что тот едва мог дышать, прижал запястья над головой к земле – не вырвется. - Ты думаешь, очень удобно голым задом на колючей траве? - опять этот язвительный тон, опять насмешка, но Мейта уже знал, что скрыто за ними, и не поддался. - Потерпишь, - рыкнул он ему в губы, да так убедительно, что тот запрокинул голову и хрипло застонал. И Мейта тут же впился в подставленную шею, лизал, покусывал, втягивал губами тонкую кожу. Знал, что оставит следы. Ну и пусть, пусть все знают! - Увидит кто... - подначивал Тирвэ, хрипло посмеивался и щурился от солнца, отчего от уголков его глаз к вискам расходились тонкие лучики морщин. - Пусть видят. Своего, законного мужа люблю, не чужого... - А таким ты мне нравишься, кьёр... - А ты мне – всяким. Даже когда бранишься, когда на лице такое презрение, что выть хочется. Даже когда холодом от тебя веет, как от ледника... - Правда? – Тирвэ внимательно смотрел на него из-под опущенных светлых ресниц. - Да. - Странный ты. Очень странный. И в глазах такой огонь, будто мой запах на самом деле тебя с ума сводит, словно кельда... - Это не запах. - А что же? - Ты сам сводишь. Саури даже не нашёлся, что сказать на это признание, так был изумлён, кажется, впервые Мейта видел его растерянным. Да и не нужен был кьёру никакой ответ, он и так его видел в широко распахнутых серых глазах, приоткрытых губах, частом дыхании. Он уже знал, что не будет отвергнут, а больше его ничего не страшило. Мейта долго целовал его, всё ещё прижимая к земле тонкие запястья. Саури дрожал и трепыхался под ним, изнемогая и требуя, но кьёр был неумолим и ещё долго вымещал на беспомощном муже все свои долгие страдания. Даже когда Тирвэ исхитрился и оплёл его ногами, прижимая к себе накрепко, уже не намекая, а говоря прямо, чего хочет, не сдался, а продолжал пытать его ласками. Задрал подол ещё выше, до самого горла, и долго любовался крупными тёмными сосками, так ярко выделявшимися на белом худом теле с выступающими рёбрами. Соски Тирвэ вообще сводили его с ума. Одна мысль о том, что он кормил ими двух сыновей и, наверное, будет кормить третьего, вызывала сладкую дрожь и мутила разум. Он долго лизал и дразнил каждый, орудуя лишь кончиком языка, от чего Тирвэ извивался и шипел, обзывая его всякими обидными словами. Он сжалился над ним и стал целовать и сосать их, жестко, на грани боли, и вот тогда Тирвэ разозлился по-настоящему и яростно зарычал: - Если ты не трахнешь меня прямо сейчас, кьёр, пожалеешь, что на свет родился! И Мейта подчинился, ведь он на всё был готов ради любимого мужа. А потом он долго лежал на Тирвэ, уткнувшись лбом в его плечо, задыхающийся и обессиленный, и чувствовал, как тяжело вздымается грудь саури, и сердце стучит громко и часто, попадая в ритм с его собственным, и ему казалось, что у них одно сердце на двоих. Он с болью и страхом ждал, что Тирвэ спихнёт его и велит поднимать корзины и немедленно возвращаться домой, и всю дорогу и весь оставшийся день, а может, и дольше будет избегать даже смотреть на него, но саури почему-то молчал. Набравшись храбрости, Мейта приподнялся на руках и посмотрел на него. Тирвэ улыбался. Потом он поднял руку и пропустил сквозь пальцы отросшие кудри Мейты. - У тебя красивые волосы, - сказал он. - Но они нечасто встречаются с гребнем. Это неправильно. Хочешь, я заплету тебе косы? Да, кьёрам не обязательно, но думаю, тебе пойдёт...