Счастье кьёра

*** Лето шаг за шагом двигалось к осени. Низкое солнце всё сильнее скупилось на свет и грело неохотно, а ночи медленно, но неотвратимо отвоёвывали время у дней. Разогретые скалы не спешили отдавать накопленное за лето тепло, но каждый новый день на Длинном Мысе становился чуть прохладнее предыдущего. Только лес по-прежнему оставался зелен, лишь кое-где среди густых сосновых крон проглядывали желтеющие макушки берёз и осин, как напоминание о близком исходе лета. Мейта смотрел на них, вспоминал о родных краях, о лесах, что осень всякий раз щедро расцвечивала пёстрыми красками, и чувствовал, как тоска по дому подкатывает к горлу горьким комом и не даёт дышать. Уже давно скосили и убрали в невысокие аккуратные стога сено, и как было заведено, честно поделили между всеми поровну. С крошечных огородов собрали скромные урожаи, и на этот раз кое-кому даже удалось сделать небольшие запасы на зиму. Тирвэ исхитрился насушить немного гороха, чем очень гордился, как и парой десятков золотых луковиц, что он подвесил к потолку, от чего казалось, что дом украшают диковинные гирлянды из гигантского янтаря. Улов дорогого красного жемчуга в этом году вышел небогатый, зато морских камней набралось вдоволь, и все как один они были красивые, ровные, замысловатых расцветок. Было ясно, что поездка на Большой Торг будет для всех семей удачной. Саури и кьёры тщательно перебирали находки, решая, что оставить себе, из чего смастерить бусы и браслеты для торга, а что менять так, в чистом виде. Мейта не знал, поплывёт ли Юрм на Торг один, возьмёт ли старшего сына или обоих, а может быть, решит, что Тирвэ тоже полезно развеяться, и увезёт его на несколько дней, оставив Мейту приглядывать за домом и детьми. Юрм не делился планами, а Мейта не спрашивал. Но даже возможная вероятность остаться дома наедине с Тирвэ не очень его радовала. Потому что он хотел любить своего мужа открыто, а не тайком, за спиной Юрма, пользуясь его отлучкой. Знать, что имеет на это такое же право, как и кельд, и что сам Тирвэ хочет этого... Но дни шли, а почти ничего не менялось. Правда, саури стал к нему относиться ещё мягче и внимательнее, часто одаривал улыбками, говорил ласково, шутил и даже обещанные косы заплёл. Но с того памятного раза, когда они любили друг друга среди бела дня прямо на голой земле, у них не было близости. Тирвэ не предлагал, а сам Мейта даже дотронуться до него не решался. И всё так же спал отдельно, как и положено кьёру, и ночная мука от невозможности разделить с Тирвэ ложе, и уже привычные ревность и вина перед Юрмом стали постоянными его спутницами... Он так молод и так неопытен, он не справится с этой напастью в одиночку! Но не у кого тут спросить совета, не к родителям же Юрма с таким идти. И не к местному знахарю, суровому одинокому кьёру, которого Мейта откровенно побаивался. Хоть снаряжай лодку и плыви к родительскому дому. Семья, конечно, обрадуется его неожиданному визиту, но что они скажут, когда узнают, с чем приехал их сын? «Я влюбился в саури и схожу с ума от ревности». Даже думать об этом стыдно, а как признаться вслух?! Нет, даже если бы и была возможность поговорить с отцами, он не решился бы ничего рассказать... И вдруг неожиданным ярким всполохом родилась мысль – есть тот, кому можно сказать. Если кто и способен понять, то только он... И даже если не даст совета заблудшему кьёру, то уж точно выслушает и не осудит, а там глядишь, и сами собой придут ответы и решения... Синие цветы, ещё недавно густым ковром покрывавшие могильный холм, почти отцвели, но сама могила была чисто прибрана – похоже, Тирвэ поднимался сюда совсем недавно. - Я хотел принести тебе цветов, - говорил Мейта, аккуратно собирая в горсть оставшиеся сухие листья и соцветия. – Но побоялся привлекать внимание. Он ведь сразу заметит... А я не уверен, что кто-то ходит сюда кроме него самого. И он не знает, что я знаю... Ну, ты понимаешь меня... Он запинался от волнения и неловкости. Не знал, имеет ли право находиться здесь, и что скажет его саури, если узнает, что он тревожит могилу его любимого Кирви. Но он чувствовал, что ему необходимо поговорить с ним. С кьёром, который был рядом с его Тирвэ с самого детства, был ему лучшим другом, мужем, отцом его детей и потерей, с которой он так и не смог смириться. Он ничего о нём не знал и не ждал, что ему расскажут, во всяком случае, не раньше Дня поминовения – об ушедших в иной мир не принято было много говорить, чтобы не тревожить их покой, их память чтили молча, про себя, а воспоминаниями делились лишь дважды в год, в особенные дни. Но Мейта часто задумывался о том, каким был Кирви. И всегда он представлялся ему по-разному - то спокойным и невозмутимым, как поросший мхом валун, то весёлым и задорным, готовым всегда рассмешить капризного друга. Друга? А может, и не друга вовсе! Может, он точно так же как и Мейта, был влюблён в Тирвэ, и ночами так же сгорал от ревности, съежившись в своём углу, слыша возню и стоны мужей? И будь он только другом, поехал бы за саури в такую даль? Просто он умело скрывал чувства и хорошо исполнял свои обязанности. Поэтому и был для них идеальным кьёром... Такие мысли были глупыми и оскорбительными для памяти Кирви, но Мейта не мог сдержаться. Щёки его горели от стыда, и он уже не рад был, что пришёл сюда... Но и уходить не хотелось. И он сидел над могилой своего предшественника, слушал, как шумит далеко внизу море и шелестит на ветру сухой вереск, и думал о своей жизни... - Я знаю, ты любил его, - произнёс он, перед тем как уйти. - Не так как я, а правильно, чистой, непорочной любовью, как положено настоящему кьёру. Ты был ему опорой и поддержкой, и он до сих пор очень сильно тоскует по тебе. Я знаю, что как бы ни любил его, никогда не смогу заменить тебя. Я и не буду пытаться... Но... Пожалуйста, помоги мне. Ради него... них... Подскажи, что делать... Разумеется, чуда не произошло, и ответы не свалились с неба, но отчего-то стало спокойнее на душе. Именно поэтому вскоре он пришёл на могилу Кирви снова. А потом ещё раз. И ещё... Он старался исчезать из дома незаметно и до смерти боялся попасться на глаза Тирвэ или кому другому. Но что-то тянуло его к выложенному белыми камнями могильному холму, и минуты в обществе Кирви – умершего и совершенно ему незнакомого человека, странным образом помогали успокоиться, и если не разрешали его сомнений, то хотя бы немного примиряли с ними и с самим собой...