Счастье кьёра

*** Свадьба Илво пришлась на один из последних по-настоящему тёплых дней ранней осени. Из всей россыпи камней, что Мейта с детьми насобирали за лето, Тирвэ выбрал несколько крупных густого красного цвета, и сделал из них в подарок деверю необычайной красоты браслет и ожерелье. Вместе с остальными дарами – тремя лисьими шкурами и расшитой мелкими разноцветными бусинами детской рубашкой, украшения лежали в большой красивой корзине, загодя сплетённой Тирвэ для этого случая. - Неплохо было бы приложить ещё и игрушку, - за день до праздника сказал Тирвэ. Рубашка к тому времени была давно готова – обязательный подарок на свадьбу, как призыв к духам поскорее подарить молодым первенца. - Можно слепить из глины, ты в этом деле у нас большой мастак, - продолжил он, подарив Мейте хитрую улыбку. Мейта не сразу понял, о чём говорит его муж, а потом вспомнил жуткие глиняные лепёшки, что по его указке лепили дети, и покраснел до слёз. И испугался до жути – вдруг тогда Тирвэ всё-таки видел его? Но если так, почему ничего не сказал сразу, а говорит только сейчас, да ещё и такими вот лукавыми намёками... Саури прервал его мучительные метания: - Ну, ну, я шучу... Из дерева вырежем. Поможешь мне? Помощи от Мейты вышло мало, всю работу саури сделал сам. Выбрал подходящую сосновую чурку, задумчиво повертел в руках и тут же принялся скоблить её ножом, быстро и ловко, словно всю жизнь только этим и занимался. А Мейта сидел рядом, гадая, зачем Тирвэ позвал его помогать, если толку от него всё равно никакого нет, а там вон Юрм как раз принёс с охоты две кроличьи тушки. Но уходить не спешил, когда ещё удастся вот так запросто посидеть рядом с Тирвэ, полюбоваться его сосредоточенным серьёзным лицом и сильными умелыми руками, которыми он с одинаковой лёгкостью, будто играючи, готовил еду, плёл корзины и украшения, ласкал мужей, а вот теперь выстругивал из обыкновенного полена забавную пучеглазую рыбку... - Он был старше меня на пять лет, - внезапно, даже не подняв головы от своей работы, тихо произнёс Тирвэ. - Мы жили по соседству, наши отцы-кельды дружили с детства. Я поздний ребёнок, родителям было далеко за тридцать, когда я родился, а мой старший брат уже год как был замужем и носил первенца... И Кирви возился со мной почти с рождения. Играл, развлекал, вытирал сопли, лечил ссадины, защищал от местных задир. Над ним все смеялись, а бывало, и дразнили, но он будто не замечал. Мне кажется, первое, что я помню на этом свете, то, как Кирви тащит меня на закорках на холм, где мы с ним ловили бабочек... До сих пор вижу, как мы отпускаем их потом, и они белым порхающим облаком летят в небо... Я не помнил ни одного дня в своей жизни, в котором бы не было его... Мейта слушал, затаив дыхание, даже не надеясь унять бешено колотящееся сердце и не смея поднять на Тирвэ глаз. Так и смотрел неотрывно на его руки. Саури как ни в чем не бывало продолжал орудовать коротким ножом, время от времени сдувая с заготовки тонкие жёлтые завитки стружки. И говорил... - Я даже не представлял рядом с собой другого кьёра. Поэтому, когда согласился пойти за Юрма, это было моим единственным условием. Они быстро поладили. Да с Кирви бы любой поладил... И я не знаю, как сложилась бы наша с Юрмом жизнь, если бы его не было рядом. Нрав у меня, сам знаешь, какой. А он всегда знал, как привести меня в чувство... Я не уверен, что сам он ни разу не пожалел о том, что связал со мной свою жизнь. Но он никогда не жаловался. Он вообще не жаловался, даже если что-то было не так... И никогда не говорил, что у него что-то болит. Наверное, не хотел нас беспокоить... Илмэ, наш знахарь, потом всё нам рассказал. Кирви не раз просил у него настой от головной боли и всегда брал слово, что тот ничего никому не скажет... Я теперь думаю, что зря он так... Ведь если бы мы знали, могли бы как-то подготовиться... Хотя, как к такому можно подготовиться... Когда его не стало, мне казалось, что от моего сердца оторвали кусок. Казалось, я не выживу, уйду вслед за ним, так было плохо... Ведь он был рядом всю мою жизнь, и вдруг его нет. Я понять не мог, как же так - всё вокруг по-прежнему, а его нет... Просыпался и думал - ну вот, ещё один день без него, как же мне его прожить... Полгода слышать не хотел о том, чтобы привести в дом нового кьёра, хотя понимал, что всё равно придётся... Когда Юрм привёз тебя... ты не думай, ты мне сразу понравился, и я видел, как ты стараешься и понимал, как обижаю тебя, и как ты страдаешь от этого... Но мне казалось, что я предам его, если приму тебя. Глупость, конечно. Это же никакое не предательство... Он тяжело и прерывисто вздохнул и Мейта увидел, как дрогнули его руки. Они помолчали немного, прежде чем Тирвэ снова заговорил: - У него были волосы цвета спелой ржи, и он всегда убирал их в хвост. Он любил рыбачить, и часто ему везло с уловом больше, чем Юрму. Любил деревянные украшения, и мы всегда выменивали для него на Торге пару новых безделушек. Однажды он залез на высокое дерево, чтобы вернуть в гнездо птенца, что выпал и чудом уцелел, потому что Эйда плакал, когда его нашёл. А сам при этом неудачно спрыгнул на землю и сильно ушиб ногу... - Мне никогда не стать таким, - не выдержал Мейта. - Тебе это и не нужно, - мягко возразил Тирвэ. - Ты такой, какой есть, пойми, и ты – наш кьёр. Да и мы уже не те сумасшедшие дети, что будто в смертельном поединке сходились тут не на жизнь, а на смерть... Мы давно выросли и научились жить друг с другом без того, чтобы нас мирили или растаскивали. Ну, почти... Он ещё раз вздохнул и повертел в руках готовую рыбку. Протёр её рукавом и протянул Мейте. Тот молча принял игрушку. - Я знаю, что ты хотел услышать, каким он был и как ушёл, – проговорил Тирвэ. - И я знаю, что ты ходишь к нему. Вот оно... Впрочем, Мейта давно понял, что Тирвэ всё знает и не удивился. Лишь ещё ниже опустил голову и тихо спросил: - Ты сердишься? - Нет. Вовсе нет... Наоборот. Я хотел поблагодарить тебя... - Что ты! – вскинулся Мейта. - Тирвэ... Я... Не должен был, я знаю... Это тебе спасибо, за то, что не сердишься и что всё рассказал... И вообще за всё... Он снова путался в мыслях и словах, не зная, как лучше объяснить самое главное. Сказать о том, как бесконечно важен для него этот разговор, как дорого это откровение, которое наверняка далось саури непросто. Как дорог ему сам Тирвэ. Что он любит его всем сердцем, как никогда никого не любил прежде, любит так, что жизнь готов за него отдать, не задумываясь. А через него и всех остальных полюбил. Лейма и Эйду прежде всего за то, что они дети Тирвэ. Юрма – потому что он любимый муж Тирвэ. Хоть и ревнует к нему своего саури до темноты перед глазами, но всё одно – любит, просто не может не любить... Как всё это сказать Тирвэ? Как подобрать слова, чтобы понял, поверил... Или не нужно никаких особенных слов, и достаточно слушать своё сердце и говорить, что оно подсказывает?.. - Я часто говорил ему, что люблю его, - сказал саури, вставая. - И всё равно сейчас кажется, что недостаточно... Недостаточно... Он стряхнул с подола прицепившуюся к ткани стружку и ушёл, оставив Мейту одного, словно не хотел ничего слышать в ответ на своё признание. Или просто давал время подумать. - Я люблю тебя, - произнёс Мейта ему вслед. И не страшно, что на этот раз саури его не услышал... Они спустились в деревню ближе к вечеру, когда золочёное солнце уже клонилось к горизонту, и к Длинному Мысу подступали ранние осенние сумерки. На вертелах уже жарились, истекая жиром, туши горных козлов, в очагах на углях пеклись здоровенные рыбины. Всё это источало такой вкусный аромат, что Мейта невольно сглотнул слюну. Нарядные по случаю праздника дети резвились на Круге, но и они вели себя чуть тише, чем обычно, видно, чувствуя важность и торжественность момента. Лейм и Эйда тоже были среди них, они ушли с Юрмом ещё утром - кельд должен был помочь родителям и братьям готовить угощение. Он встретил их у порога родительского дома. Едва только увидев Тирвэ, он насупился и сказал с укоризной: - Я же просил... - Но я же ничего не обещал! – весело отозвался саури. Мейта сразу понял, что речь идёт о неубранных волосах Тирвэ. Юрм загодя стал намекать мужу, что неплохо было бы хоть раз пересилить себя и завязать волосы хотя бы шнурком. Но две тонкие косички, что шли от висков и сходились на затылке – единственное, на что пошёл упрямый саури ради мужа, и то считал это неслыханной щедростью. - Как бы тебя с женихом не перепутали! – проворчал Юрм, но было видно, что он не так уж и сердит. Всё-таки Тирвэ, по-мальчишески тонкий, с копной почти белых волос, в белоснежной расшитой рубашке, что в отличие от повседневной, доходила ему до середины икр, был несказанно хорош. И кельд просто не мог не гордиться таким красивым мужем. - Это вряд ли, - с улыбкой возразил Тирвэ. - На мне нет венка, и к тому же я старше его почти вдвое. - Кого бы это остановило... - Из уважения к твоим родным я сегодня надел штаны, хотя собирался сделать это не раньше первых заморозков, а ты ещё и недоволен?! - Тирвэ... - Хватит! Не время ссориться из-за пустяков. Лучше скажи, когда появятся женихи? Слышал, они со вчерашнего вечера разбили лагерь на берегу. Много их? - Кельд и кьёр, несколько братьев и друзей. Всего человек десять. Говорят, шатры у них из восточного шёлка, а плащи расшиты серебряными нитками! - Ну, неужели прямо серебряными? - Да. В богатый дом отдаём Илво. - И в уважаемую семью. Пусть духи хранят его и подарят здоровых сыновей. - Спасибо, Тирвэ. Юрм поцеловал мужа в лоб и ушёл в дом. Мейта знал, что саури говорит искренне, хотя имеет много причин не желать деверю счастья. Сам Мейта до сих пор был здорово сердит на Илво, да и на остальных деревенских тоже, за несправедливое отношение к Тирвэ и глупые слухи, что они про него распускали. Он решил в такой день постараться забыть свои обиды, но всё равно никак не мог понять, где их глаза, если не видят они дальше обманчивой внешности. Как можно не разглядеть сквозь наносную шелуху из спеси и высокомерия прекрасную необъятную душу – тонкую, щедрую, ранимую, и такую же красивую, как и украшения, что плетёт её обладатель... Впрочем, сам Мейта тоже разглядел её не сразу, и, наверное, не имел права винить соседей и родню... Дети первые увидели приближающуюся процессию. - Идут, идут! – радостно закричали они и бросились врассыпную, а самые маленькие попрятались за родительские спины, больше от стеснения, чем от страха. Эйда так вообще забрался к Тирвэ на руки. Вскоре на Круг вышли будущие мужья Илво в сопровождении родственников и близких друзей. Они прибыли не то чтобы издалека, их остров был всего-то в нескольких часах пути от Длинного Мыса, но соблюли все приличия, проведя ночь накануне свадьбы в наскоро разбитом на берегу лагере. Поблизости, но не рядом, как велит традиция, чтобы предупредить духов о своих намерениях, но не сердить их преждевременной близостью с саури. Насчет остального Юрм если и преувеличил, то лишь самую малость. Одежда гостей была сшита из дорогих заморских тканей, а тонкой работы серебряные ожерелья, браслеты и серьги с красным жемчугом и горными самоцветами восхитили бы и более искушённых ценителей, чем простой деревенский люд. На Круг навстречу прибывшим вышел знахарь, коротко поприветствовал их и громко, как велит традиция, спросил, кто они, откуда прибыли и с чем пожаловали на Длинный Мыс. Вперёд вышел кельд, поклонился всем собравшимся и так же громко объявил о том, что он, кельд Рун, а также кьёр Юллэ прибыли с острова Ланта, чтобы взять в мужья прекрасного саури Илво, на что давно заручились согласием его самого и его почтенных родителей. Трижды знахарь спросил о намерении кельда, и трижды тот ответил ему – один раз для духов, другой для сородичей и друзей саури, что были призваны в свидетели, и третий – для самого жениха. И как только прозвучал последний ответ кельда, из дома вышел Илво в сопровождении отцов и братьев. Он был очень хорош. В узкой белоснежной рубашке до пят, с золотыми волнами волос, струящимися из-под белого венка, с полыхающими румянцем щеками он казался моложе своих лет, совсем мальчиком, прекрасным и невинным. Все видели, что от волнения он еле стоит на ногах, но всё равно он шёл уверенно и так плавно, что чудилось, будто плывёт над землёй, не касаясь ступнями поверхности. - Вот твой саури, кельд Рун с острова Ланта, - торжественно провозгласил знахарь, взял Илво за руку и подвёл к жениху. - Бери его в мужья, заботься и береги до конца своих дней. И да даруют духи вам долгую жизнь и много здоровых сыновей! Кельд принял маленькую, бледную, слегка дрожащую ладонь в свою огромную руку так бережно, будто это была хрупкая драгоценность, и он боялся её разбить. - Беру тебя, саури Илво, в мужья. И обещаю любить тебя и заботиться до конца своих дней. Потом они втроём, кельд, кьёр и саури встали, держа друг друга за руки, взяв в кольцо каменное изваяние Юрнэ и прижавшись к нему спинами, а знахарь долго ходил вокруг них по кругу, медленно кружась, притоптывая, постукивая в бубен, и призывал духов признать и благословить этот союз. Мейта смотрел на их торжественные сосредоточенные лица. Видел, как по окончании ритуала они обменивались браслетами, а потом стояли, снова держась за руки, уже лицом к лицу, и кельд что-то тихо и ласково говорил Илво, а тот смотрел на него снизу вверх широко открытыми восторженными глазами. Слушал, как громкими криками и свистом приветствует народ новобрачных. И странное щемящее чувство разливалась в его груди, а на глаза навернулись слёзы. Он и не понял, с чего вдруг так расчувствовался, ведь это была не первая виденная им свадьба. - Грустно тебе? – внезапно подойдя сзади, шепнул ему на ухо Тирвэ. - Нет! С чего бы это вдруг? - У тебя не было такой свадьбы. Это печально. - Да и не надо мне... - Не надо было, пока не увидел эту. Я понимаю. Мне жаль, что тебе не довелось вот так стоять на Круге, с нами или с кем другим. - Не нужно мне никого другого! – Мейта даже сам удивился, как жёстко прозвучал его голос. – И ритуалов не нужно. Самое главное у меня есть! - Правда? – улыбнулся Тирвэ, и глаза его при этом подозрительно блеснули. - Да. Не сомневайся. - Ну, тогда хорошо. Внезапно саури жёстко схватил его за загривок, притянул к себе и поцеловал, порывисто и почти грубо. Мейта даже понять ничего не успел, лишь почувствовал, как вмиг ослабли ноги и испугался, что не выдержит и упадёт. - Папа целует Мейту! – хихикнул в ухо радостный Эйда, которого Тирвэ всё ещё держал на руках. - Да, ведь Мейта - наш кьёр, и я могу его целовать, - серьезно объяснил ему отец, глядя в глаза дрожащему Мейте и так и не убрав ладонь с его затылка... Почти совсем стемнело, небо сделалось сплошным синим шёлковым полотном, и лишь узкая розовая полоска заката светилась у самого горизонта. В густой россыпи белых звёзд, казалось, можно заблудиться, если долго смотреть вверх. А круглая луна, что поднялась над вершиной горы, была похожа на большое медное блюдо, что как-то приглянулось Мейте на Торге в родной Марме, но было слишком дорогим, и выменять его не получилось... Веселье было в разгаре. Трещали костры и смоляные факелы, разгоняя ночную тьму. Гудели дудки, гулко стучали бубны. Мейта тоже захватил свою свистульку, но пока не решился играть перед таким большим собранием. Народ ел, пил, славил новобрачных и их отцов, по очереди одаривал молодую семью подношениями. Вскоре молодежь уже вовсю плясала на Круге. Кто парами, кто поодиночке, а особенно резвые уже затеяли хоровод, вовлекая в него всех, кто не успевал увернуться. Раззадоренные хмельным питьём, к ним один за другим присоединялись и старшие. - Пойдешь танцевать? – крикнул Мейте Тирвэ. - Нет! – тот даже в сторону от него шарахнулся. - Почему это? - Да не люблю я... - Не любишь танцы? Или боишься, что Юрм не одобрит? Насчёт этого не думай даже, у нас не только незамужние на праздниках веселятся, ты же сам видишь! - Да я не потому... - А почему же? Мейте было стыдно признаться мужу, что ему совсем не давались танцы. Ладно и крепко сложенный, он был ловок и проворен во всём, а в состязаниях по плаванию у себя дома иных сверстников-кельдов обходил. Но с танцами у него не ладилось. Он и музыку с детства любил, и голос имел хороший, а на старой свистульке своей мог всем на удивление затейливые трели выводить. Но как только оказывался на Круге, так ноги переставали слушаться, то запаздывая или наоборот спеша с движениями, то поворачивая не в ту сторону. Над ним дома уже и шутить перестали и уже давно не тянули его в Круг, позволяли спокойно сидеть и смотреть на остальных. Вот и сейчас он скромно сидел у костра, потягивая разогретый мёд, и глазел на танцующих. - Я просто посмотрю. - Ну, как знаешь. - А ты сам? Тирвэ тоже не спешил на Круг, хотя несколько раз его и Мейту пытались вовлечь в общую пляску. Мейта не был удивлён, он и представить не мог своего надменного мужа в хороводе рядом с хмельными соседями. И уж точно совсем не ожидал, что тот усмехнётся и скажет: - Я попозже. Не дожидаясь конца праздника, новобрачные поднялись, и кельд поблагодарил всех за угощение и щедрые дары и призвал гулять и веселиться до самого утра, пока не будет съеден последний кусок мяса и выпита последняя капля мёда. Потом он легко вскинул на руки усталого разомлевшего Илво, который тут же благодарно обнял его за шею и пристроил голову на плече, и они ушли - провести первую ночь втроём, в шатре на берегу моря. Мейта смотрел им вслед, и сам того не желая, представлял себя на месте Руна. Вот он уносит с шумного пира прикорнувшего на его плече Тирвэ, а потом они любят друг друга под тонким шёлком уютного шатра, под мерный плеск волн... Наверное, он даже ненадолго задремал, потому что всё это привиделось ему слишком отчётливо. А очнувшись, удивился тому, что слишком тихо вокруг, смолкла музыка, и почти не слышно людских голосов. А потом он увидел Тирвэ и понял, почему все замолчали. Освещённый переливчатым светом догорающих факелов, он стоял в центре Круга, раскинув руки и запрокинув голову. Он ещё ничего не делал, а казалось, все вокруг затаили дыхание, да так и не дышали бы, заставь он их ждать. Но он начал почти незаметно постукивать ногой по земле, отбивая ритм, и очень скоро его подхватили два молодых кьёра с бубнами, и слаженные удары, будто стук гигантского сердца, раздавались в ночи, и от них дрожала и замирала душа... Медленно, короткими рывками, одно движение – один удар бубнов, Тирвэ поднял руки к небу, будто расправил крылья. И начался танец. Такого Мейта не видел никогда в жизни, хотя на Торг в Марму случалось, заезжали и заморские артисты, и танцоры. Почти не сходя с места, лишь медленно поворачиваясь вокруг своей оси мелкими шажками, Тирвэ прогибался назад, так, что волосы стелились по земле. Руки его оставались подняты, за весь танец он ни разу не опустил их, лишь изгибал и переплетал наподобие лебединых шей, и казалось, что это и есть две прекрасные влюблённые белые птицы. Потом он снова выпрямлялся, и руки становились крыльями, а потом опять гнулся к земле, и руки-птицы встречались в завораживающем танце, а у Мейты всякий раз сердце заходилось от страха – он боялся, что его муж сломает себе хребет, потому что ну просто не может обычный человек делать вот так... И правда, знается с духами, думал Мейта. А может, и сам ведёт свой род от них! Не зря его в деревне побаиваются... Вот и сейчас, пополам с восхищением, Мейта видел в глазах людей затаённый страх. И уже не мог осуждать их. Волшебный танец закончился так же неожиданно, как и начался, а танцор попросту растворился в темноте, словно обернулся белым лебедем и улетел в небо... Постепенно таял морок, люди оживали, а самые бойкие снова взялись за дудки и пустились в пляс. Но Мейта то и дело видел в толпе задумчивые мечтательные лица молодых кельдов, для которых, судя по всему, веселье уже было не в радость... Он почему-то понял, что пришло время идти домой, и не удивился, когда к нему подошёл хмурый Юрм с полусонным Эйдой на руках и сказал, что детям пора спать. - А где Тирвэ? – спросил Мейта. - Пойдём. Так и не ответив, Юрм выловил из толпы прыгающей вокруг костра детворы недовольного Лейма и пошёл к тропе. Мейта пожал плечами и последовал за ними. Тирвэ они обнаружили по дороге. Он стоял, обхватив себя руками, словно ему было холодно, и смотрел в светлеющее небо. И Мейта снова представил, как несёт его прочь ото всех, и ему так захотелось сделать это, и так было горько и больно от того, что никогда этого не случится, что он едва не заплакал. - Ну, наконец, - фыркнул Тирвэ, увидев их. В полном молчании они поднимались по тропе. И только у самого дома Мейта не выдержал. Он осторожно коснулся руки Тирвэ и смущенно пролепетал: - Это было прекрасно... Ну, твой танец... - Да? – казалось, Тирвэ на самом деле приятны его слова. – Спасибо... Однако Юрм был явно другого мнения. Всю дорогу до дома он хмурился и молчал. А когда, наконец, уснули возбужденные долгим гулянием дети, не выдержал. Схватил голого Тирвэ за руку и вытащил наружу. Мейта не сразу понял, что происходит, и лишь когда услышал с улицы приглушенный вскрик, выскочил из дома как ошпаренный. Как раз чтобы увидеть, как ухватив за волосы, трясет Юрм вырывающего Тирве, рыча ему в лицо что-то о «шалавах» и «потаскухах», а Тирвэ и не пытается оправдаться, только коротко вскрикивает и защищает руками лицо, а из его разбитой губы тонкой струйкой стекает по подбородку кровь. Мейта налетел на Юрма как разозленный волчонок на матерого волка. Он что-то кричал ему, пытался достать кулаком до лица, и от неожиданности Юрм, кажется, даже пропустил пару ударов. Но потом опомнился, отодрал от себя извивающегося кьёра и отшвырнул с такой силой, что Мейта отлетел на несколько шагов, упал на спину и больно приложился затылком об землю. Хорошо ещё, в этом месте росла густая трава, а выступали бы камни - всё, хоронили бы его мужья второго кьёра подряд. Он поднял гудящую голову, намереваясь встать и продолжить начатое, но споткнулся о взгляды обоих своих мужей. Две пары таких разных глаз смотрели на него с таким одинаковым недоумением, что он немедленно почувствовал, как волна горячего стыда захлестывает его с головой. Захотелось немедленно найти какую-нибудь лисью нору, заползти в неё и отсиживаться там до самой весны... - Ты чего? – испуганно спросил Юрм, а Тирвэ, тихо выругавшись себе под нос, склонился над ним и ощупал затылок. - Тошнит тебя? - Вроде нет... - Надо холодное приложить. Сказав это, он поморщился и вытер кровь с губы. А потом поднялся и ушёл в дом. Даже и не подумал позаботиться о глупом муже, наверное, сочтя вполне достаточным то, что вообще справился о его самочувствии и распорядился, что делать... Юрм и Мейта проводили одинаковыми тоскливыми взглядами его молочно-белую фигуру. В голубой предрассветной мгле саури казался особенно красивым, желанным, но почему-то совершенно недосягаемым... - Пошли к роднику, - буркнул Юрм, и Мейте ничего не оставалось делать, как последовать за ним. От ледяной воды ломило шею и лоб, но боль в затылке утихла. Хорошо бы вместе с ней исчезли из головы воспоминания о позорной выходке, но на это Мейта и не рассчитывал. Юрм сидел рядом на поросшем мхом валуне и жевал травяной стебель. На Мейту он не смотрел. Мейта вынул голову из-под холодной струи и сел рядом с мужем. Вода стекала с волос, намокшая рубаха противно липла к телу. - Я всё испортил, да? Юрм молчал. - Он ведь тебя нарочно дразнил? Я сначала думал, ему нравится смущать и злить деревенских, а потом понял. Это было не для них. Для тебя. Всё только для тебя. И его распущенные волосы, и то, как он одевается, а сегодня этот танец... Ответом снова стало молчание, перемежённое с глубокими тяжелыми вздохами. - Ему иногда становится скучно, - наконец произнес кельд, но головы так и не повернул. - Надоедает наша спокойная, тихая жизнь. Вот и придумывает такое... Я ведь это понимаю, но всё равно каждый раз ведусь, как мальчишка... Думаешь, мне нравится его бить? - А ему что, это нравится?! - Ему это нужно. Время от времени. Такие вот бури. Он не может, когда постоянно штиль... Очень больно тебе? - Нет, всё прошло уже. Ты прости меня, ладно? Я такой дурак... - Глупости... Что же, я не понимаю, что ли... - Что... о чём ты? - О том, что ты влюблён в него. Влюблён так, что ревнуешь ко всему свету, даже ко мне. В первую очередь ко мне! До того, что готов возненавидеть меня. - Это не так! - Так, так. Я сам, что ли, не такой? Я его только к Кирви не ревновал, потому что Кирви ему с детства и друг, и нянька, он его как младшего братишку любил, только во время течек с ним и ложился, и то лишь чтобы долг исполнить. Ты – другое дело. В тебе страсть кипит, почище, чем у иного кельда. - Жалеешь уже, что выбрал меня? - Нет. Ты хороший кьёр. А то, что вопреки природе своей голову от саури потерял, так это не твоя вина. В нём всё дело. - Он не виноват! - Не виноват. Кто ж его винит? Он такой есть, рожден таким. Поэтому все деревенские кельды, да и кьёры, и стар и млад едва шеи не сворачивают, когда его видят. А саури его чуть ли не духом считают, который их мужей и женихов совратить явился, боятся и ненавидят... Потому мы и любим его так, что жизнь готовы отдать... Но только запомни, Мейта. Мы с тобой не соперники. Мы – семья. И надо нам как-то жить с нашей любовью, так, чтобы не поубивать друг друга, и его не задеть при этом ненароком... Согласен, кьёр? - Согласен... - Вот и хорошо. Тогда пойдем домой. Когда они вернулись, Тирвэ спал – или притворялся спящим - в обнимку с детьми, и никому из них не пришло в голову его потревожить.