Счастье кьёра

*** За свою жизнь Мейта слышал много рассказов о Большом Торге в Юккере, куда случалось наведываться его родителям и кое-кому из соседей, и где самому ему до этой поры побывать не довелось. Оказалось, что даже самые умелые рассказчики не могли до конца передать с помощью одних лишь слов то пёстрое и шумное безумие, что каждую осень на несколько дней накрывало самое большое селение Жемчужного Залива. Они окунулись в него, только лишь сойдя с лодки и ступив на деревянный причал – широкий и длинный, впятеро больше, чем в Марме, не говоря уж о Длинном Мысе, где и вовсе обходились без пристани. Их небольшая лодка сразу затерялась среди остальных – больших, средних и огромных, с несколькими рядами вёсел, замысловатыми носовыми фигурами неведомых духов и разноцветными парусами. Мейта даже испугался, что они не найдут её, когда придёт время плыть обратно, но Юрм с усмешкой уверил его, что найдут обязательно. На причале толпилось много людей, Мейта и не видел столько за раз. Он опасливо вцепился в рукав Юрмовой рубахи, да так и не отпускал её до самого конца пути. Они долго шли от пристани в шумной, пёстрой, многоликой толпе, по узким, изогнутым, выстланным соломой улицам, мимо тесно прилепившихся друг к другу небольших каменных домишек. В центре селения, на большой площади, вокруг массивного, в два человеческих роста изваяния Юрнэ, в несколько рядов были расставлены высокие узкие столы из необструганных досок, где умудрившиеся отвоевать себе место счастливцы раскладывали товары для мены. Чего там только не было! Шкуры и материи, украшения и одежда – от совсем простой до нарядной, с цветными вышивками и отделками, целые ряды сандалий и меховых сапог всех размеров и расцветок. В берестяных, деревянных и плетёных шкатулках с откинутыми крышками переливались всеми цветами радуги морские камни, раковины, жемчужины и горные самоцветы. Украшения мастера держали в руках, чтобы было легче разглядеть и оценить работу, а то и навешивали на себя целые гроздья браслетов и бус. Отдельно стояли ряды со съестными припасами. На них громоздились мешки с мукой, крупами и горохом, высились горы золотистых луковиц и зелёных диких яблок, что привозили из далёких равнинных поселений, в рядок стояли горшочки с мёдом, лукошки с сушёными ягодами и грибами. Последними располагались торговцы ножами, наконечниками для стрел и копий, серпов и прочих изделий из бронзы. Мейта смотрел в их сторону во все глаза, стараясь выискать среди них настоящих ильдов, хотя, как те выглядят и чем отличаются от остальных, представлял слабо. В отдалении над переносными жаровнями дымились котелки с душистой похлёбкой и высились горы только что испечённых лепёшек. Бойкие молодые саури и кьёры споро наливали всем желающим душистого варева в небольшие глиняные миски, а расплачивались кто чем мог – кто щедро отсыпал горсти камней, кто дарил браслет или нитку бус, а если стряпня приходилась по вкусу, особо щедрые, случалось, удваивали плату. Гам вокруг стоял такой, что очень скоро у Мейты зазвенело в ушах. Стараясь перекричать друг друга, люди наперебой расхваливали свои товары, громко и со вкусом торговались, трясли мехами, звенели бусами, пересыпали сверкающие самоцветы, совали всякому проявившему маломальский интерес под нос остро пахнущие рыбины и куски вяленого мяса, а ягоды и орехи в меду едва ли не насильно пихали в рот, уговаривая попробовать. Иной раз доходило и до ссор, правда, спорщиков быстро и решительно мирили. Мейта совсем растерялся в этой безумной круговерти, и наверняка зазевался бы и потерял своих в толчее, если бы всё ещё не держал мужа за рукав. Свободных мест почти не было, все ютились впритирку друг к другу, но Тирвэ удалось заприметить кельда, который расторговался и освобождал кусочек стола. Они тут же заняли его, на мгновение опередив двух неприветливых кьёров с отрезами простого серого полотна и грубоватыми берестяными браслетами. Юрм тут же усадил Эйду прямо на стол, так делали почти все, кто приезжал с детьми - в суматохе малышей легко было потерять, а на высоких столах они всегда были на виду. Они принялись выкладывать на доски свой товар – шкуры, камни, жемчуг, несколько ожерелий, браслетов и серёг. Тирвэ ловко поставил все свои корзины одна на другую, выстроив из них целую башню. Юрм взял несколько шкур, горсть жемчуга, позвал старшего сына, и они вдвоём отправились по рядам выторговывать крупу и муку. На оставшийся товар Тирвэ собирался выменять отрез хорошего полотна, чтобы справить всем новые рубахи, да моток овечьей шерсти – связать детям на зиму тёплые безрукавки. Вряд ли всё это можно было заполучить, стоя на одном месте, поэтому, после возвращения мужа Тирвэ собирался точно так же пройтись по рядам - рассмотреть, пощупать, понюхать, попробовать и поторговаться всласть. Он чувствовал себя здесь как рыба в воде, довольно улыбался, уверенно и задорно вёл разговоры с соседями и праздно бродящими меж рядами гостями. Мейта и глазом не успел моргнуть, как Тирвэ выменял на несколько камней у шустрого темноволосого, совсем юного кьёра какой-то диковинный плод - крупный, ярко-рыжий, словно лисий мех, покрытый нежным коротким пушком. - Что это? – недоверчиво спросил Мейта, с опаской взвешивая на руках приобретение. - Не знаю, как оно называется, - беззаботно отозвался Тирвэ, - но это дивная на вкус штука. Их привозят из Южных Пределов, и говорят, они растут на деревьях! Я всегда вымениваю хотя бы один такой на Торге. - Папа, папа, а когда мы будем его есть? – Эйда уже тянул свои ручки к южному плоду. - Когда отец и Лейм вернутся, - строго ответил саури. И тут же рассмеялся, легонько ущипнув сына за курносый нос: - Уж ты знаешь толк во вкусной еде! Мейта тоже был не прочь попробовать угощение из далёких южных стран, но больше всего он хотел, чтобы этот безумный день поскорее закончился. Чтобы настало утро, и тогда они погрузят в лодку наменянное добро и отправятся домой – к родному Длинному Мысу. Где жизнь течёт размеренно и спокойно, а не крутится вокруг безумным пёстрым круговоротом, где нет крикливых толп незнакомых людей, где вольно и просторно, и пахнет лишь морской солью, смолой и хвоей, и никогда не першит в носу и горле от десятка резких непривычных запахов. - Тебе не нравится тут, - заключил как всегда проницательный Тирвэ, внимательно посмотрев на угрюмого мужа. - Нет, что ты! Просто это так непривычно... - Ничего. Ему тоже не нравилось. И чаще всего он оставался дома, сначала с маленьким Леймом, потом с ними обоими... Мейта подумал, что муж впервые сравнивает его с Кирви. И почему-то было приятно, что хоть чем-то, но он похож на покойного кьёра. - Потерпи, осталось немного. А лучше – сходи и принеси нам поесть, как раз время перекусить. Мейта пытался протестовать, но Тирвэ решительно вложил в его ладонь горсть камней и подтолкнул в нужную сторону. У очагов и жаровен толчея была меньше, похлёбка пахла одуряющее, а разливающий её молодой саури улыбался вполне искренне. Настроение разом улучшилось, и, ухватив вдобавок в дымящейся миске пару больших ещё горячих лепёшек, довольный Мейта щедро расплатился за стряпню и стал протискиваться обратно к своему столу. Смуглый чужестранец-кельд ему не понравился сразу, хотя ни красотой, ни статью обделён не был. Одет он был богато - в длинную свободную рубаху из плотного алого шёлка и накидку из странного короткого пятнистого меха. Черные лоснящиеся волосы, заплетенные во множество тонких кос, напоминали змей, так и казалось, что вот-вот извернутся, поднимут маленькие головы и злобно зашипят. В косу была убрана и длинная, почти в пояс, борода. Он ничего не держал в руках, и поначалу было неясно, с чем он пожаловал на Торг. Мейта не сразу заметил его спутников – двух низкорослых коротко стриженых кьёров, уж больно тихо и скромно для Торга они себя вели, да и одеты были просто и очень строго. Зато нагружены товаром они были от души, и как только не растеряли всё по пути! Мейта разглядел отрезы тонкого шёлка всевозможных цветов, медные и глиняные флаконы, наверняка, с заморскими душистыми маслами, бусы из крупных сверкающих камней диковинных расцветок, каких никогда не видел прежде. Чужестранец что-то говорил Тирвэ, при этом глядел на него неотрывно, и чёрные глаза его горели словно у хищного зверя, почуявшего добычу. Мейта почувствовал, как у него самого шевелятся волосы на затылке, намереваясь встать дыбом. С несвойственной ему наглостью, он растолкал плечами мешающийся на дороге народ, и протиснулся к мужу. Аккуратно поставил принесённую еду на стол и с вызовом уставился на кельда. Но тот не удостоил его даже взглядом. - Прекрасная работа! – услышал Мейта глубокий, с мягким придыханием голос кельда. – Почему мы не встретили тебя раньше, прекрасный саури? Твои корзины очень пригодятся нам, а то эти растяпы скоро растеряют весь наш товар. Он что-то отрывисто сказал кьёрам на незнакомом гортанном наречии и нетерпеливо щёлкнул пальцами. Те тут же принялись перекладывать свою ношу на прилавок, затем сняли с пирамиды из корзин две верхние и стали проворно загружать их своим товаром. Они действовали быстро и очень слаженно, не смея при этом даже глаз поднять на кельда. Мейта подумал, что называть их «растяпами» было совсем несправедливо, от чего южный торговец сделался ему ещё неприятнее. - Не слишком ли ты торопишься? - прищурился Тирвэ. - Мы ещё даже не договорились о цене. - Я уверен, что договоримся, прекрасный саури. Как твоё имя? Мейта запыхтел от едва сдерживаемой ярости, потому как это было уже совершенно неслыханной наглостью! Но Тирвэ жёстко сжал под столом его руку. Он почуял богатого покупателя и не собирался его упускать, а ещё наверняка получал немалое удовольствие от торга, даже несмотря на явные заигрывания кельда, а, может, и благодаря им! - Меня зовут Тирвэ, а моего мужа - Мейта. Так что ты можешь предложить нам за наши корзины? - О, у меня есть чем удивить тебя, прекрасный Тирвэ. Кельд вытащил отрез шёлка, такого же алого, как его одеяние, и протянул саури. - Посмотри, какой цвет. Он будет прекрасно оттенять твои волосы и кожу. А каков этот шёлк на ощупь! Нежный, как крыло бабочки! Потрогай. Только лишь Тирвэ коснулся ткани, как его руку осторожно, но властно накрыла большая смуглая ладонь кельда. - Ты будешь невозможно красив в этом шёлке, - понизил голос кельд и нагнулся к Тирвэ. - Ты и сейчас хорош, но твоя одежда... В моём доме даже кьёры одеты лучше... - Не сомневаюсь, - усмехнулся Тирвэ, бросив взгляд на безмолвных, забитых спутников кельда. – Но делает ли это их счастливее? - Что ты имеешь в виду? – нахмурился тот. - Ничего! – Тирвэ осторожно, но твёрдо высвободил ладонь и поднял руки в примирительном жесте. – Только лишь то, что в моей деревне меня на смех поднимут, если я разоденусь в алые шелка. Пусть даже такие прекрасные, как эти. Или того хуже – начнут завидовать... Я бы, может, и стерпел это ради красивого наряда, какой саури не хочет быть красивее всех? Но не думаю, что это понравится моим мужьям и детям... - Не хочешь шёлка? – прищурился кельд. – Тогда может быть, тебе понравятся бусы из пустынных камней? Не глядя, он протянул руку и отдал очередной короткий приказ одному из кьёров. Тот тут же извлёк из корзины неслыханной красоты бусы. Крупные гладкие камни играли на солнце яркими жёлтыми бликами, и казалось, в их глубине полыхают крошечные частички огня. - Говорят, они впитывают огненное солнце пустыни, - сказал кельд, перебирая в руках тяжёлую нить, - и сохраняют его в себе на века... Долгой холодной зимой ты будешь чувствовать тепло Южных Пределов на своей груди. Позволишь мне надеть их на тебя, Тирвэ? Мы спросим всех вокруг, и если хоть один скажет, что они не подходят тебе, я буду очень удивлён... Он приподнял бусы, но Тирвэ не спешил опускать голову, облегчая ему задачу. - Наши зимы так долги и так холодны по сравнению с вашими, что вряд ли камень, пусть даже напитанный горячим солнцем южных пустынь, сможет меня согреть, - сказал саури, дразня кельда дерзкой улыбкой. - Зимой главное, чтобы в очаге всегда горел огонь, и было вдоволь рыбы и мяса. Тогда и будет тепло. Всем. Тирвэ нарочно выделил последнее слово в своём ответе, и было ясно, что он – опять – говорит о своей семье. Но кельд будто не понимал намёков. Или не хотел понимать. - Тебе трудно угодить, саури. Но я не теряю надежду. Твоя душа не лежит к нарядам и украшениям, но, быть может, ты оценишь ароматное масло из плодов священного дерева шарну? Оно цветёт и плодоносит раз в несколько лет. Масло это обладает поистине волшебными свойствами. Залечивает раны и ожоги, унимает боль, а если его втирать в кожу ежедневно долгое время, она становится нежнее шёлка. Оно так дорого, что не всякий кельд с моей родины может его купить. Я иногда дарю его своим саури, разумеется, тем, кто заслуживает подарков... - Да, там где студёные ветра дуют большую часть года, а вода в море и горных реках так холодна, что когда полощешь белье, немеют руки, редко кому удаётся сохранить кожу нежной. Но моей мужья пока вроде довольны. Правда, Мейта? Растерянный Мейта беспомощно открыл рот, но вымолвить ничего не смог, а кельд рыкнул сквозь зубы: - Не сомневаюсь. - Но если твоё масло и впрямь такое чудодейственное, - как ни в чём не бывало продолжил Тирвэ, - то я, пожалуй, возьму его. Мои сыновья такие сорванцы, и часто приходят домой с синяками и ссадинами. Да и с мужем в море и в лесу всяко может случиться... Тирвэ уверенно взял из рук опешившего кельда драгоценный сосуд и спрятал его за пазуху. Мейта злорадно ухмыльнулся, глядя на то, каких трудов стоило кельду сдерживать ярость, когда тот провожал пылающим взглядом своё драгоценное масло. Хотя, не о потере ценного товара он жалел - уж каким-каким, а скупым он не казался, - а лишь о том, для чего эта ценность теперь предназначалась. - Ты умён и красноречив, саури, - проговорил он, вновь овладев собой. – И очень красив, я не откажусь от своих слов. А ещё слишком храбр. На моей родине таких как ты держат взаперти и время от времени учат покорности при помощи кнута. - Можешь утешиться, кельд, - холодно ответил Тирвэ. – Здесь таких как я тоже не жалуют. И ещё вот что. Не знаю, что ты обо мне подумал, но я за честный торг. И понимаю – за это масло я должен сплести для тебя столько корзин, что всей этой площади не хватит, чтобы их вместить. Поэтому прими вдобавок к корзинам вот это. Он протянул кельду одно из своих самых красивых ожерелий с красным жемчугом, над которым трудился не один день. Мейта было открыл рот, чтобы возразить, но Тирвэ решительно остановил его, положив руку на плечо. - Это красный жемчуг, самое ценное, что есть в наших краях. Я сделал это украшение сам и собирался обменять его здесь на ткани и шерсть. Но я отдаю его тебе, кельд. Подари его своему саури. Разумеется, тому, кто заслуживает подарков... Мейта видел, что кельд хотел отказаться, но что-то в сказанных саури словах не позволило ему сделать это. Или то, как они были сказаны. Или взгляд Тирвэ – колючий, холодный, будто пасмурное небо поздней осени. Уж кто-кто, а Мейта знал, каким выстужающим всё нутро холодом может веять от его мужа. - Что ж, благодарю тебя, Тирвэ, - только и сказал кельд, принимая ожерелье из рук саури, всё ещё поедая его глазами. Мейта так и не понял, на самом ли деле кельд собирался соблазнить Тирвэ или в его краях такие явные заигрывания с чужими саури были обычным делом, но видел, что решительный отказ рассердил чужеземца. Глаза его горели гневом, но к этому гневу примешивалось едва уловимое уважение. Иначе и не могло быть. - И я благодарю тебя, кельд. Пусть твой путь к дому будет быстрым и лёгким. - Прощай, саури... Кельд что-то скомандовал своим спутникам, те подхватили корзины, и вскоре вся троица растворилась в толпе. Мейта проводил их хмурым взглядом. - Какой мерзкий... А его кьёры что, немые?! И почему они так странно себя вели? И кто они ему - братья? Для сыновей вроде слишком взрослые... - Думаю, это его мужья, - спокойно ответил Тирвэ. Он перемешал ложкой принесённую Мейтой похлёбку, осторожно попробовал, какова она на вкус и успела ли остыть, и лишь затем пододвинул миску к сыну. Эйда с усердием принялся за еду. - Мужья?! – изумился Мейта. - Да. Похоже, наш гость из той далёкой южной страны, где богатый кельд имеет право взять в дом столько саури, сколько сможет прокормить. А уж кьёров и подавно. Они только называются супругами. А на самом деле считай, что рабы... Прости, Мейта! Он звонко чмокнул его в нос: - Забудь о нём! Но Мейта был так поражён услышанным, что уже не мог так просто забыть про южного гостя. - А как же они живут все вместе? В мире и согласии? - Наверное. Он, кельд – главный, а остальные его слушаются, и если меж ними возникают распри, он не ищет виноватых - наказывает всех без разбора, и говорят, порой довольно жестоко... - Это отвратительно. И как они терпят? Cаури пожал плечами. – Наверное, привыкли и не знают, что может быть иначе... Мейта даже поёжился, представив себе их гордого, своевольного Тирвэ в такой странной семье. Вот уж кто вряд ли бы прижился там! И наверняка получал бы за это больше остальных... - Мне жаль их. - Много кому в нашем мире повезло ещё меньше, Мейта. Ты знаешь, что далеко на севере есть земля, где кьёров приносят в жертву морским духам? Они считают, что кьёры для этого и приходят в мир - чтобы отдать свою жизнь за остальных... - Их духи так жестоки, что требуют человеческих жертв? – ужаснулся Мейта. - Не знаю, может быть... Но мне сдаётся, дело вовсе не в духах. Зима в тех краях очень долгая и суровая, добывать пропитание трудно, еды на всех не хватает, вот и избавляются от тех, кого считают бесполезными... - От кьёров! Конечно... И они не так уж и неправы... - Вот ты опять за своё! Не глупи. Что нам до затерянных во льдах селений с их дикими обычаями? И до южных земель, где саури закрывают лица и не имеют ни свободы, ни воли, а кьёров держат в доме как рабочую силу? Они все далеко! У нас тут своя жизнь, Мейта. И свои порядки. Цени это! - Точно, свои порядки! А этот... Говорил с тобой, как с... – он осёкся. - Вот расскажу всё Юрму, и посмотрим, что он сделает с этим наглым чужестранцем, если тот посмеет ещё раз к тебе подойти! - А вот этого делать не стоит, - Тирвэ враз посерьёзнел, даже нахмурил брови, отчего крутившийся рядом Эйда на всякий случай забрался под стол. – Зачем же его волновать? Да и вряд ли тот кельд придёт ещё раз. Уверен, что он просто шутил, Мейта. - Шутил?! Да он заигрывал с тобой, с замужним саури, при мне, при Эйде, при всех... Как... как с... Осталось только время и место для свидания назначить! Он унизил тебя! - Мы не скажем Юрму, тебе ясно? И поверь мне, я умею отваживать ухажёров. У меня большой опыт. Он улыбнулся, но в этой улыбке таилось такая опасность, что Мейте стало не по себе, и неважно, кому эта опасность грозила – переступившему допустимые границы чужому кельду или собственному непонятливому мужу. - Хорошо, как скажешь, - сдался Мейта. - Ну, и отлично, - оттаял Тирвэ. - Ты отдал ему лучшее ожерелье... - Ничего, у нас есть ещё. Попроще, чем то, но на ткани и шерсть хватит. А теперь мы дождёмся Юрма и Лейма и сами пойдём по рядам! А потом соберём остатки камней и наменяем для детей побольше медовых леденцов! Несколько часов спустя, когда наконец этот безумный день перетёк в чёрную прохладную ночь, Мейта лежал под деревянным навесом, специально сооружённым недалеко от площади для таких как они приезжих, и пытался уснуть. Он очень устал, но стоило ему смежить веки, как перед глазами будто начинало вертеться цветное колесо. В ушах его ещё стоял гул Торга, а живот побаливал от съеденной за день слишком разной и непривычной еды. Он таращился в ночную темень, слабо подсвеченную белыми колючими звёздами, морщась, потирал бурчащий живот и от скуки силился угадать очертания каменного Юрнэ и торговых столов на площади. Рядом слышалось сопение детей и похрапывание Юрма. А Тирвэ спал так тихо, что иногда Мейту охватывал страх, не пропал ли он. Всё никак не шёл из головы их давешний покупатель из Южных Пределов. Как горели его чёрные бездонные глаза, когда он смотрел на Тирвэ. Казалось, еще мгновение, и не выдержит – перегнётся через прилавок, подхватит строптивого северянина, перекинет через плечо, да прямиком на свой корабль. И поминай, как звали! А там, в далёкой южной стране, посреди сухой и душной пустыни посадит, как и намекал, под замок, и будет заходить лишь затем, чтобы жестоко пороть, а потом брать на алых шёлковых покрывалах, обессиленного, полуживого от побоев, но всё равно не сломленного! Мейта умудрился так сам себя напугать, что аж сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Не удержался – протянул руку и потрогал спящего мужа. Тут, рядом, никто не украл... Но страх за Тирвэ никуда не делся, как до сих пор не утих гнев на южного торговца. И почему Тирвэ запретил рассказывать о нём Юрму?.. Он подумал и решил, что на месте кельда ни за что не взял бы Тирвэ на Торг! Пусть бы тот обижался, скандалил и швырялся посудой сколько угодно... А потом вспомнил, как сам радовался, когда узнал, что на Торг решено ехать всей семьёй, и устыдился своих мыслей. На их Тирвэ многие заглядывались, но нельзя же из-за этого держать его взаперти и лишать радости бывать среди людей! Или можно? Он совсем потерялся, заплутал в сбивчивых мыслях, что в последнее время с ним бывало довольно часто. И решил не мучиться больше, а лучше думать о приятном. Вспоминал их трёхдневный путь в Юккере. Всего с полдюжины лодок отправилось на Торг в один день с ними, но их была самой большой, ведь лишь они плыли в Юккере всей семьёй. Он вспоминал, как шли на вёслах по прозрачной и почти недвижной водной глади, мимо высоких поросших лесом скалистых берегов и редких маленьких селений, похожих на их собственное. Все гребли по очереди по двое, даже малышу Эйде позволяли ненадолго сесть на вёсла в паре с Леймом, и он очень важничал, а все остальные не могли удержаться от смеха при виде его сосредоточенной гордой мордашки. Первую ночь в пути они провели на том самом островке, где останавливались Юрм и Мейта по дороге к Длинному Мысу. Их старый знакомый Сейя и его мужья – братья Март и Ларси были так рады им, что казалось, всё это время только и делали, что ждали их приезда. Сейя быстро и ловко запёк на костре рыбу и вынес из дома большой глиняный кувшин с медовой настойкой. «Сам делал», - похвастался он Мейте. Новорожденного малыша он держал на боку в матерчатой перевязи, так с ним и хлопотал по хозяйству. - Попробуй оставь его одного, - объяснил Март. – Такой крик подымет, что все сбегутся! Будто режут его тут... Сейя виновато улыбался, хотя было ясно, что муж не сердится, а даже будто гордится тем, что сынок родился таким упорным. Старший их сын, походивший, как и отец, на всклокоченного птенца, был напротив тихим и скромным, почти не говорил, лишь таращил на неожиданных гостей большие голубые глаза-плошки. - С этим вот и забот-то не было, - с тёплой улыбкой кельд потрепал мальчика по светлым вихрам. – Знай себе, ел да спал, а как на ножки встал, всё за отцом ходил, будто на привязи. Ещё бы играми тешиться с другими ребятами, а этого рыбой не корми, дай только в хозяйстве помочь... Мейта вспомнил, что мальчик им вовсе не родной, а прижит блудным саури неизвестно от кого... А ведь получается, что родной. Родной... Полночи они просидели у костра, делились едой и новостями, вспоминали общих знакомых. Сейя баюкал сына, да так и задремал, притулившись у плеча своего кельда. Тогда Ларси осторожно взял похныкивающего малыша на руки. - Пусть поспит, - кивнул он на саури. – Притомился он с этим крикуном... Мейта глядел на них, и ему отчего-то хотелось плакать. Какими непростыми путями духи иной раз сводят людей вместе! Он думал раньше – ни за что не найти счастья, если не идти к нему ровной прямой дорогой. А оказалось, можно. Вот Сейя пришёл к своему по кривому пути, через позор и боль, чудом избежав гибели. Потому что встретились на этом пути люди, захотевшие помочь, не брезгуя и не осуждая. А возможно, почувствовав в сбившемся с пути мальчишке родную душу, предназначенную им духами. Поверили в него и приняли. И он поверил, и, отринув порочное прошлое, зажил новой жизнью... Остановка в Марме стала для него неожиданностью. В глубине души он мечтал заглянуть к родителям, ведь это было по пути, но у него и в мыслях не было просить об этом Юрма. Однако когда впереди показалась родная бухта, кельд решительно направил лодку в берегу. Оказалось, что у мужей и подарки были припасены загодя – так любимый его братьями дикий мёд, вот порадуются сорванцы! Несколько лисьих шкур, бусы из морских камней для Койри и из красного жемчуга для отца-саури – неслыханной щедрости дар! Выходит, мужьям есть за что благодарить его родичей? Иначе бы подарки не были такими роскошными... Он был так смущён и так счастлив, что мог лишь краснеть, а вместо благодарности лепетал какую-то несуразную чушь... Дома ничего не изменилось, только братья чуть-чуть подросли, хотя всего пять лун минуло с того дня, как Мейта покинул отчий дом. - Ты уже совсем взрослый, бельчонок! – смеялся он, обнимая Койри, а тот, как и бессчетное число раз прежде, висел на нём, вцепившись в плечи, и щекотал рыжими кудрями шею. Вокруг все суетились, собирая праздничный стол – знамо дело, старший сын пожаловал, да с семьёй! Соседи и друзья уже толпились у порога плотной гурьбой. - Мы уж и не знали, надеяться ли нам... - бормотал отец-саури, смаргивая слёзы, а Мейта целовал его в мокрые глаза и помогал разливать по мискам рыбную похлёбку. - Я и сам не знал, они без меня решили. - Спасибо, спасибо, что заглянули... - Он, как к Торгу лодки потянулись, каждый день на пристань бегал, всё вас ждал, - гудел отец-кельд, кивая на мужа. - И видишь – не зря ждал, - гордо отвечал тот. - Думал, если сам не приедешь, хоть весточку от тебя передадут. А ты вот сам... - Как же мы могли не привезти его, когда его так ждут? – улыбнулся Тирвэ. На него поначалу смотрели косо и с недоверием, даже не пытаясь скрыть удивления и досады - не такого саури ждали увидеть рядом со своим сыном. Мейта не обижался даже, он и не ждал от родни другого, прекрасно помнил, что испытал сам, впервые увидев Тирвэ. И знал также, что Тирвэ, если захочет, уже через полчаса влюбит в себя их всех, а заодно и половину друзей и соседей. Так и вышло. Вскоре отец-кельд уже обнимал его, называл «сынком» и уговаривал выпить собственноручно приготовленной можжевеловой настойки. А Тирвэ смеялся и говорил, что совсем не умеет пить, и Юрм будет сердиться, если он переберёт лишнего. «Сынок!» Мейта прикинул, что Тирвэ, пожалуй, всего-то на несколько лет младше его отца и чудом не расхохотался в голос. А тем временем все его друзья-кьёры, сами того не замечая, пододвигались к Тирвэ всё ближе и с открытыми ртами ловили каждое его слово, когда он говорил о Длинном Мысе и своей родине - далёкой равнинной Эгле. И даже в глазах младшего брата, совсем ещё мальчишки, Мейта видел восхищение, смешанное с тоской. И понимал его. Понимал их всех... Только отец-кьёр, казалось, был чем-то опечален. Он долго и внимательно рассматривал новых родственников, а потом спросил Мейту: - А ещё деток они хотят? - Вроде говорили, что да, - пожал плечами тот, - чуть попозже. - Хорошо, коли так... - А эти чем плохи? – улыбнулся Мейта. - Что ты! Славные ребята. Но они тебе ровно братишки малые, и как бы они тебя ни любили, ты для них не отец. А мне хотелось бы, чтобы ты родителем стал, хоть для одного... Странно, но сам Мейта никогда так не думал. Он любил Лейма и Эйду, и его не заботило, кем они ему приходятся, и кем он приходится им. И если слова отца и посеяли в его душе очередное сомнение, то он решил изо всех сил постараться не дать ему прорасти. Он так устал от сомнений, и не позволит ничему больше омрачить его счастья – то самое счастье кьёра, о котором он так мечтал... С этой мыслью он наконец уснул, так и не отняв руку от плеча своего спящего саури.