Счастье кьёра

*** Подступающая зима принесла на Длинный Мыс сырость и пронизывающие ветра, от которых день и ночь шумели деревья, и гнулась к земле жухлая трава. Казалось, сами духи грозно взирают с набрякшего тяжёлыми тучами неба на людей и гадают, что ещё обрушить им на головы – очередной шторм, холодный колючий дождь или враз покрыть землю коркой льда и засыпать белым крошевом первого снега. Серое, иссечённое иглами дождя море было неприветливым и таило множество опасностей. Никто уже не решался ходить за рыбой в одиночку, обычно несколько кельдов и кьёров собирались на берегу в условленный час, выходили в море вместе и старались не терять друг друга из виду. Капризное и непредсказуемое, в это время года море было особенно опасным, бури и шторма возникали внезапно, будто из ничего, а дожди то вставали непроглядной стеной, то висели в воздухе редкой холодной моросью. «Это плата за то, что зима в наших краях не шибко суровая» - говорили старики. И правда, зимы на берегах Жемчужного Залива редко бывали долгими и морозными, снега выпадало немного, и он сходил быстро, а море никогда не замерзало. Правда, многие предпочли бы сырости и пронизывающим ветрам трескучий мороз и пухлые снежные сугробы. С каждым днём Тирвэ всё сильнее хмурился, провожая Юрма в море. А однажды даже попросил остаться. - Мне не нравится небо, - сказал он. – Останься сегодня дома. - Небо всегда такое, лучше будет теперь только весной, - улыбнулся Юрм. - Сегодня хуже, чем всегда. - Перестань. Нас будет много – мои братья, Нилье со старшим сыном, молодой Гувэ... - Почему ты просто не можешь послушать?! Мы навялили рыбы достаточно! Один день можно и пропустить! Но Юрм лишь покачал головой, взял свой гарпун и ушёл. Если и рассердился на мужа за резкие слова, то не подал вида. «Это всё скорая течка, это она делает его грубым и несдержанным», - напомнил себе Мейта и втянул ноздрями знакомый дразнящий запах. Он уже знал, каким в это время бывает их саури, но всё равно опасался попасть под горячую руку или того хуже - оказаться между Тирвэ и Юрмом в неподходящий момент. Он недостойно прятался за широкую спину кельда, тот не был против и, как всегда, благородно принимал все удары на себя. А сейчас Юрм ушёл, и спрятаться было не за кого. Лучше всего было вообще убраться с глаз долой, и детей с собой прихватить, но холод и сырость не позволяли совершать долгие вылазки в лес, да и негоже было оставлять Тирвэ дома одного. И Мейта молча делал свои дела по хозяйству – доил коз, таскал воду и дрова и лишь изредка осторожно поглядывал на мужа, стараясь не привлекать внимания и в то же время не упускать того из вида. Ведь Тирвэ и уйти мог, не сказав ни слова, с него сталось бы! Но Тирвэ лишь молчал, сжимал губы в тонкую нить и хмурился больше обычного, а потом и вовсе скрылся в доме и затих. К полудню стало ясно, что опасения саури не были напрасными. Белая дымка, с утра затянувшая небо, опустилась на берег густым липким туманом, да таким, что в нескольких шагах уже ничего нельзя было разглядеть. Тирвэ вышел из дома, посмотрел по сторонам, выругался и швырнул на землю деревянную плошку с остатками каши. - Я же говорил, говорил, - шипел он сквозь зубы, а Мейта кусал губы, мучимый сомнениями, стоит ли пытаться его успокоить или лучше не трогать. Тирвэ шикнул на детей, едва те только высунули носы из-за полога: - Всем сидеть дома! Не хватало ещё, чтобы вы заблудились или свалились с обрыва! Сыновья испуганными зверьками юркнули обратно. А Тирвэ сделал несколько шагов по тропе, но дальше идти не решился. Так и стоял, глядя в густую белую пелену, будто мог там что-то рассмотреть. Мейта набрался храбрости и подошёл к нему. Набросил на плечи шерстяную накидку – было так сыро, что одежда быстро становилась влажной. Задержал дыхание, и между двумя ударами сердца положил руку Тирвэ на плечо, готовый убрать её по первому окрику. Но Тирвэ молчал, и от этого делалось ещё страшнее. - Ты думаешь, они могут заблудиться? – тихо спросил Мейта. – Никогда не видел такого тумана... - Море спокойное, а в заливе много островов, - ответил саури. - Надеюсь, им удастся пристать к берегу и переждать туман. - Тогда нам не о чем волноваться? Заблудиться в густой белёсой мгле неприятно, но не смертельно. Мейта не привык волноваться за рыбаков, если на море стоял штиль. - Я спущусь в деревню, а ты присмотри за детьми, - сказал Тирвэ и осторожно ступая, направился по тропе вниз. - Зачем? Зачем сейчас в деревню? – крикнул Мейта ему вслед, но голос утонул в тумане. Зачем он пошёл вниз? Советоваться с родителями Юрма? Но о чём? Или... Да, скорее всего он, рискуя свернуть себе шею на крутой тропе, вслепую пошёл к каменному лику Юрнэ просить защитить своего кельда... Мейта вздохнул и послушно вернулся в дом к встревоженным сыновьям. Весь день на берегу жгли костры и кричали до хрипа, но все понимали, что смысла в этом немного. Стоило пройти несколько шагов, как огни превращались в едва заметные мутные пятна, а любые звуки туман проглатывал, словно ненасытное животное. До самой темноты все ещё надеялись, что рыбаки вернутся к ночи, но время шло, и ни одна лодка так и не появилась у берега. Ранние сумерки смешались с туманом, который и не думал рассеиваться, и заволокли всё вокруг непроглядной густой тьмой. Даже огонь в очаге был перед ней бессилен и лишь небольшим тусклым пятном подсвечивал мутную мглу. Мейта покормил детей и повёл их спать, а Тирвэ остался снаружи. Сидел, угрюмый и поникший, и бездумно ворошил палкой угли. - Может, пойдешь ко всем вниз? – тихо спросил Мейта. – Или хочешь, я пойду? Несколько молодых кьёров и саури собирались жечь на берегу костры всю ночь. К вечеру подул едва заметный ветер с севера, и все надеялись, что он начнёт потихоньку разгонять туман. - Нет смысла, - ответил Тирвэ тихо и хрипло. – Огни будет видно, только если подойти к самому берегу. Просто им нужно что-то делать, тяжело вот так сидеть и ждать... - Он вернётся. Даже не сомневайся! Сам же говорил – островов много, наверняка все они сейчас на твёрдой земле... Мейта представил, что их Юрм в маленькой рыбацкой лодке, один в чёрном сыром мраке, его несёт прямо в открытое море, а он даже не знает, в какой стороне его дом. Холодный страх, растущий где-то внутри, вмиг замёрз колючим ледяным комом. Он содрогнулся. - Ты сам в это не очень веришь, - хмыкнул Тирвэ. - Нам надо верить! Духи не оставят их. - Пойдём в дом. Дети и так волнуются. Внутри Тирвэ сразу улёгся на своё необъятное ложе и отвернулся к стене. Сыновья тихо выскользнули из угла и улеглись к нему под бок. Он обнял их и затих. Но Мейта знал, что саури не уснёт, и сам он даже не надеялся, что сон придёт к нему. Через некоторое время он встал и перелёг к мужу. Обнял его сзади, сжал тонкую дрожащую ладонь, уткнулся лбом в затылок. - Завтра на рассвете пойдём на берег. Все вместе, – тихо проговорил Тирвэ. - Да. На рассвете... Мейта подумал, что провёл немало бессонных ночей на Длинном Мысе, страдая то от ревности, то от обид, то сгорая от плотской жажды, и считал, что это были самые несчастные ночи в его жизни. Теперь он понимал, каким был глупцом и даже не ведал, что такое настоящее несчастье, от которого лишаешься сна и покоя... Рассвет они встречали на берегу. Туман, и правда, стал редеть, он уже не застилал всё вокруг плотной пеленой, а клубился и распадался на белые прозрачные обрывки, и уже вскоре можно было различить впереди серую неподвижную водную гладь. Почти все пришли на берег в то утро, оставив дома только стариков да малых детей. Неотрывно глядя в мутную даль, они ждали своих мужей, братьев, сыновей и отцов. Родители Юрма тоже были здесь, старый отец-кельд, опираясь на длинную суковатую палку, возвышался над остальными каменной глыбой, лицо его было неподвижным, словно высеченным из камня, ветер еле заметно трепал выбившиеся из кос седые пряди. В их сторону он даже не смотрел. Кто-то тихо бормотал молитвы духам моря, некоторые саури тихо всхлипывали. Их никто не бранил, хотя оплакивать живых означало гневить духов. Тирвэ стоял молча и не проронил ни слезы. Лишь по мертвенной бледности, залившей его лицо, да по дрожанию губ Мейта видел, как сильно саури боится за своего кельда и как жаждет увидеть его живым и невредимым. Тирвэ кутался в накидку и прижимал к себе озябших детей, а Мейта не мог решиться обнять его, чтобы хоть немного согреть. Просто стоял рядом, как и все смотрел в светлеющую даль и изо всех сил гнал от себя мысль, которая настырно лезла в голову – что с ними будет, если Юрм не вернётся? Он вспоминал, как кельд был добр и терпелив с ним, старался помочь делом и советом, принял без гнева и осуждения его страсть к Тирвэ и великодушно не замечал его постыдной зависти и ревности. Страх и нарастающее отчаяние мешались в его душе с горькой виной. Как он мог быть таким глупым и неблагодарным?! И почему нужно было случиться беде, чтобы он понял, как на самом деле любит и уважает мужа? И что станет с Тирвэ и детьми, если они останутся без кельда? Ведь это только в своих глупых мечтах Мейта представлял себя сильным и ловким, умелым охотником и рыбаком, способным защитить и прокормить семью! Он изо всех сил сжимал губы, чтобы не разреветься, но предательские горячие дорожки уже бежали по щекам, и на губах от них было солоно и горько. «Ты только вернись, - думал Мейта, представляя себе улыбающегося в рыжие усы Юрма. – Я стану тебе лучшим кьёром, каким только можно быть! Только вернись к нам...» - Смотрите! – вдруг звонко крикнул мальчишка-саури и указал рукой в сторону. – Кто-то плывёт! И все увидели, как из тающей на глазах белой паутины тумана проступают очертания лодки. В тот же миг берег огласили радостные вопли. Не в силах ждать, многие бросались в воду и спешили к лодкам, а оттуда им навстречу прыгали рыбаки и хватали их в объятия, всех, без разбору... Лейм и Эйда метались по сырому песку вдоль самой кромки воды, а Тирвэ продолжал недвижно стоять на берегу. - Папа, папа! – закричал вдруг Эйда и с разбегу кинулся в прибой. И Мейта увидел, как Юрм спешит к нему навстречу по колено в воде и ловит его в объятия, а затем и подоспевшего Лейма, да так и идёт к берегу, с висящими на шее сыновьями, умудряясь тянуть за собой лодку. - Зачем в воду полезли, простынете... - различил Мейта в общем гомоне довольный голос мужа. – А ну скорее на берег... Сам он, уже никого не стесняясь, рыдал от облегчения и счастья. И когда Юрм, наконец, выбрался на сушу, не выдержал – подскочил к нему, повис на шее, прижался щекой к жесткой бороде, словно малое дитя, а не муж, да ну и пусть!.. - Ну что ты, что ты, - шептал ему Юрм и гладил по голове. – Цел я, цел... Все целы... К острову пристали, совсем крохотному, только-только всем места хватило, но смогли и огонь развести и рыбу запечь, так что не голодали... Прости, знаю, как вы переживали... - Мы так боялись за тебя, так боялись... - Знаю. Надо было послушаться Тирвэ и остаться дома. Он умеет распознать непогоду... А где же он? Почему не пришёл? Что с ним?! - Как же не пришёл? – изумился Мейта, и, выпустив мужа из объятий, оглянулся назад. – Только что был тут... Он растерянно моргал заплаканными глазами и недоумённо глядел по сторонам. Тирвэ на берегу не было. Проводив хмурого Юрма и радостно гомонящих детей до деревни, Мейта со всех ног бросился домой. Запыхался, пока взбирался вверх по тропе, но уж очень спешил - боялся, что не найдёт там саури, и где вот тогда, скажите на милость, его искать. Но опасения были напрасными. Тирвэ сидел у очага и с ожесточением растирал в деревянной плошке поздние лесные ягоды. Мейта вспомнил - дети давно просили ягодного отвара с мёдом. Он выглядел как обычно – глаза холодны, под цвет осеннего моря, губы плотно сжаты, нахмуренные брови чертят на лбу глубокую складку. И всё ещё очень бледный, словно ненавистный туман выпил из него все соки. Мейте было больно смотреть на него – он всё понимал слишком хорошо. Прошлая ночь и для него самого была тяжелее некуда, а уж что пережил Тирвэ, страшно было и представить... «Ну вот, - думал он, глядя на сидящего Тирвэ, – домашние заботы и возня с детьми это пустяки. И заменять кельда на ложе – не велика доблесть. Ты вот попробуй помири их, когда оба злы и обижены друг на друга, да так, что один видеть другого не может, а другой бежит из дома вон. Вот это работа для настоящего кьёра...» Мейта подошёл к Тирвэ вплотную. Тот поднял голову, зло сощурил глаза и коротко спросил: - Что? Привычно обдало холодом, словно ледяной водой в лицо плеснули. Но страшно уже не было. А вот в глазах Тирвэ до сих пор стоял страх, он никуда не ушёл, засел крепко, легко не отпустит... Мешался с гневом и виной, и всё это горело и плавилось, а скорая течка только добавляла жару в этот огонь... Что тут сказать? Не найти правильных слов. Может быть, кто-то и смог бы, наверняка Кирви бы смог. Но он – не Кирви... Он так любил Тирвэ, что готов был простить его за всё, и за прошлое, и за будущее – наперёд. Но сейчас за Юрма было обидно до слёз, и эта обида пересиливала. Он вспомнил, каким сделалось лицо кельда, когда тот понял, что Тирвэ ушёл, едва только увидел его живым и невредимым. И никакие объяснения Мейты не помогли, а ведь он всю дорогу ужом вился вокруг мужа и сбивчиво рассказывал, как они пережили эту страшную ночь, и как трудно было Тирвэ скрывать свой страх и не пугать сыновей. - Он просто очень переживал, понимаешь? Понимаешь? – Мейта задирал голову, заглядывая ему в глаза, тряс за влажный рукав и тянул в сторону дома. Но Юрм был непреклонен – ушёл в деревню со всеми вместе. - К отцам пойду, у них и заночую. К вечеру в деревне праздник затевают. И ты оставайся тоже. Но разве Мейта мог остаться? - Был бы я твоим кельдом, - жёстко проговорил он, глядя Тирвэ в глаза, - взял бы прут, да отходил по голому заду, чтобы не смел такого больше выкидывать. Саури отложил миску и медленно поднялся. Они оказались лицом к лицу, и внезапно Мейта понял, что за лето немного подрос, и теперь, наконец, почти сравнялся с саури. Неизвестно отчего, но эта мысль добавила храбрости. - А ты попробуй, - зло процедил Тирвэ. - А вот и попробую. Если Юрм сам не может, придётся мне. - Ты не Юрм, - насмешливо скривил губы саури. - Правильно. Он слишком мягок. И вот чем ты платишь за доброту. - Да что ты понимаешь?! - Что я понимаю?! Он схватил опешившего Тирвэ за локоть и втолкнул в дом, едва не сорвав полог. Без жалости бросил на пол, развернул лицом вниз и навалился сверху. Тирвэ всё еще превосходил его в росте, но Мейта был крупнее и крепче, и злость придавала ему сил. - Я понимаю, что он тоже волновался, и не за себя, а за нас! И, как и мы, был бессилен что-то сделать! Вот что я понимаю! - Он мог не ходить в море, ведь я предупреждал! – рычал Тирвэ, змеёй извивался под ним, пытаясь выползти, больно упираясь в грудь острыми лопатками. - Он сожалеет! - Да? Что-то незаметно! - Как бы он сказал тебе это, если ты убежал?! Всем кельдам мужья на шею кидались, а ты... Хорошо ещё, что в суматохе почти никто этого не заметил, вот бы ему к обиде ещё и позор был! И так тебя его семья еле терпит, мало тебе? - Мне нет до них дела! Ничего дурного им в жизни не сделал! А если считают, что не гожусь для их сына – их печаль, не моя! - Да не только их печаль, о нём подумай, ему-то каково меж двумя домами рваться! Они не правы, что не любят тебя, но ты бы мог... - Что, что мог?! - Сам, первый к ним прийти. Они и думают о тебе плохо, потому что не знают, какой ты... - Своенравный и высокомерный, вот какой! Слезь с меня, наглый щенок, только попробуй тронуть, на меня в жизни никто руки не поднял, ни родители, ни муж, а ты... ты... Он резко дёрнул головой, попав затылком Мейте аккурат в переносицу. Нос затопило болью, на глаза навернулись слёзы, тёмные капли закапали прямо Тирвэ на загривок, пачкая волосы и ворот рубахи. Но боль не сбила с толку, а лишь подогрела ярость. Просунув руку меж их телами, Мейта рывком спустил с Тирвэ штаны, оголив маленький крепкий зад. - Ты что, ты что делаешь... - шипел Тирвэ, продолжая елозить на покрытом соломой полу, но Мейте казалось, что сопротивление саури слабело. Он что есть мочи навалился туловищем на брыкающегося саури, сильнее прижимая к полу и чуть сдвинулся в сторону, открывая доступ к заднице. Поймал себя на мысли, что не может оторвать глаз от напряжённых полукружий, что вместо обещанной порки рука сама тянется приласкать их. А потом... Желание накатило внезапно, да так, что в глазах потемнело, и кровь застучала в ушах. Собрав остатки воли, он размахнулся и впечатал пятерню в упругую плоть. Удар не был сильным, но Тирвэ вскрикнул, то ли с непривычки, то ли от неожиданности. - Ты что... – выдохнул он полушёпотом, вызвав этим у Мейты новый приступ плотской жажды. Он наградил саури еще тремя такими шлепками, от чего тот хрипел и выгибался, но больше не просил прекратить – наоборот, будто тянулся горячим от ударов задом за его рукой, словно просил ещё, и от этого Мейта совсем терял голову. Он жадно ласкал нежную кожу, и сердце его заходилось от восторга, когда пальцы нащупывали полыхающие следы от ударов, а сам Тирвэ стонал и всхлипывал при этом. Он не помышлял об этом, видят духи, не помышлял, он только хотел наказать провинившегося мужа... Мейта провёл пальцами по влажной расселине, нащупал вход, уже почти открытый, податливый и горячий, с припухшими мокрыми краями, и услышал, как застонал его саури. Он снова забрался на Тирвэ, прижался накрепко, всем телом почувствовав, как сильно тот дрожит. Он вошёл резко, и горячее, увлажнённое в преддверии течки нутро туго охватило его плоть, вырвав из уст восторженный вопль. - Да, да, да, - шептал под ним Тирвэ, пытался вскинуть бёдра, но не мог, потому что был распластан и прижат к полу. Мейта всё делал сам, не позволяя саури толкаться навстречу. Это всё же наказание, билось в воспаленном мозгу, наказание... Тирвэ рычал, стонал, даже прихватил зубами его запястье, но Мейта уже не чувствовал боли. Возможно, потом он пожалеет об этом, но сейчас был только бьющийся под ним Тирвэ, и наслаждение - густое, тяжелое, которым можно захлебнулся, словно морской водой... Он изливался мучительно долго, надсадно крича, вколачиваясь в распростёртое под ним тело. Без сил рухнул на Тирвэ, задыхаясь, жадно хватая воздух пересохшим ртом. Время будто остановилось, и он не знал, сколько пролежал вот так. Отрезвил его хриплый голос саури: - Слезь, раздавишь... Он сполз с Тирвэ, да так и остался сидеть на полу. Ничего не мог, только рассеянно, словно во сне, наблюдать за мужем. Тот осторожно встал, натянул штаны, на нетвёрдых ногах добрался до деревянного ведра. Черпнул ковшом воды, жадно выпил, залив всю рубаху. Мейта смотрел на него, спокойно ожидая, что тот скажет. Уже не боялся, что муж прогонит или пригрозит нажаловаться Юрму. Что он такого сделал, на что не имел права? Ничего... Но ожидание тяготило. Тирвэ утёр губы рукавом, бросил в ведро ковш и задумчиво посмотрел на промокший от семени подол – значит, тоже успел излиться, к своему стыду Мейта даже не заметил этого. Потом повертел в руках оторванный ворот, будто прикидывал, можно ли приставить назад. И когда только порвать успели... - Иди к нему, Мейта, - наконец проговорил он. - Скажи, я прошу прийти. Очень прошу. Сходишь? А потом вместе пойдём на их праздник. Только пусть сейчас придёт домой, ладно? Он оглянулся и посмотрел на Мейту с такой мольбой, что тот, враз забыв о боли в разбитом носу, резко вскочил на ноги. - Конечно! Я мигом! - Спасибо... Спасибо тебе. Ночью, на исходе того длинного и странного дня Мейта лежал, заложив руки за голову, и с довольной улыбкой слушал своих мужей. Он весь пропах дымом, голову вело от выпитой медовухи, а ноги болели от плясок – в тот вечер в деревне царило такое веселье, что даже он не устоял и влился в общий хоровод. Иногда до него долетали обрывки разговора – «больше никогда...», «не пущу...», «как ты мог...». Он слышал, как успокаивает мужа Юрм: - Всё, всё, больше и не пустишь, ушла рыба на зиму к Южным пределам... Но гораздо больше в ту ночь было стонов и сдавленных криков, и эти звуки впервые в жизни лились Мейте в уши, словно сладкий молодой мёд.