Спасите, мафия!

«О самом удивительном не говорят, глубокие воспоминания не порождают эпитафий». (Герман Мелвилл) Бег. Безумный бег четверых хулиганов к проезжей части. К алым каплям на белых бордюрных камнях, к переломанным костям, разрывающим плоть, к вечной темноте холодного ужаса Ее Величества Смерти. Бегите. Бегите не останавливаясь, потому что ваши жизни уже не принадлежат вам. Они в руках Судьбы. А еще в руках марионеточника, дергающего за тонкие белые нити ваших нервов, окрашивая их алым цветом панического ужаса. Бежать. Бежать, не оглядываясь, — это всё, что может человек, увидевший вдруг, как оживает его самый страшный ночной кошмар. Только вперед и ни шагу назад. От иллюзии паники к реальности смерти. Бегите и падайте. Навечно. В бесконечную черную пропасть, окрашивая ее склоны алым. Кровью, вырванной из ваших жил. Падайте и исчезайте. Потому что Судьба хочет немного посмеяться над теми, кто не уважал ее. А марионеточник стремится защитить единственную в своей коллекции куклу, за чьи нити он не хочет дергать…

***

POV Кати. Да что он творит? Псих! Так же нельзя!!! Мукуро, зачем?.. Только не убивай… — Не надо! Идиот, не смей! — орала я, безуспешно пытаясь пробиться сквозь стекло, созданное иллюзионистом. Паника захлестывала с головой, мысли путались, и всё, что стучало в висках вместе с кровью — это одно слово. Короткое, но такое важное. «Живите». Потому что смерть — это финал, и жизнями нельзя играть — ни своей, ни чужими. Сердце билось о ребра, словно пыталось вырваться, а иллюзорное стекло, заключившее нас с Рокудо в колбу, не оставляло мне ни единого шанса хотя бы на попытку спасти четыре жизни… — Камикорос, — вдруг раздалось неподалеку от нас. Не может быть… Не может быть! Меня захлестнуло волной жгучей, нестерпимой надежды, а Мукуро вынужден был меня отпустить и призвать свой трезубец, потому что его мгновенно атаковали. Иллюзия стены рухнула, как и та, что гнала к дороге моих обидчиков, и я кинулась к ним. Видимо, Мукуро понимал, что драться с Хибари-саном и одновременно с этим создавать иные иллюзии он не сможет, а потому сконцентрировался на бое. Я же, радуясь, что подъездная дорожка к крыльцу института была очень и очень длинной, и те, кто убегал от иллюзий Мукуро, не попали под машину, подбежала к упавшим на асфальт и тяжело дышавшим парням и спросила: — Вы в норме? Уходите от проезжей части, скорее. — Те чё надо, коза? — прошипел один из них и зло на меня воззрился. — Ничего! — возмутилась я. — Это вам надо — вы только что чуть на проезжую часть не выбежали! — Чё? — не понял другой и обернулся. В паре метров от него промчался автомобиль, и парни вздрогнули. — Фига се, мы пыхнули травки, — протянул третий. О как. Значит, они и правда были под действием наркотика. А это в свою очередь значит, что их точно отчислят. Даже не знаю, рада я или нет: с одной стороны, конечно, поступок Мукуро очень жесток, а с другой, я всё же испытывала облегчение, думая, что больше их не увижу. Ведь иллюзионист просто хотел мне помочь, и я была ему за это благодарна… — Пошли отсюда, — бросил тот, кто на меня наехал, и они встали, а я помчала к сражавшимся на крыльце непримиримым врагам. И тут Мукуро, ухмыльнувшись и ставя блок трезубцем, заявил: — А я-то думал, она тебе дорога, Кёя! Думал, что ты радеешь за дисциплину! А ты ставишь месть мне выше всего этого. — Замолчи, травоядное, — процедил Хибари-сан, нанося серию мощнейших ударов тонфа, объятых пламенем. Слава валенку, наш универ находится на окраине города и пешеходов здесь встретить можно, только когда народ на лекции и с лекций идет, а то бы на такую аномалию, как Пламя Предсмертной Воли, уже толпа поглазеть сбежалась… — Нет, не замолчу, — отступая, хмыкнул Мукуро. — Ты не считаешь, что стоит защитить ее от тех, кто регулярно ее унижает и избивает? — ну вот это он загнул! Они меня не каждый раз били… — Не думаешь, что эти наркоманы должны получить свое и быть отчислены, а? И вдруг бой остановился. Хибари-сан опустил тонфа и отпрыгнул в сторону от иллюзиониста. Это еще что происходит? Я замерла, не добегая до ступеней, и оглянулась. Хулиганы, травившие половину студентов нашего ВУЗа, брели прочь от института по узкому тротуару, шедшему параллельно шоссе и граничившему с кованым забором универа, за которым росли редкие чахлые деревца. — Наркоманы? — хмуро повторил слова Мукуро Хибари-сан, и я вновь посмотрела на тех, кто не считал себя членами Вонголы, но бился за нее. — Нарушали дисциплину? — В точку, — усмехнулся иллюзионист, крутанув трезубец. — Если хочешь ее защитить, используй не иллюзии, а собственные кулаки, — презрительно бросил Хибари-сан и начал спускаться по ступеням вниз. — Иначе это лишь действия исподтишка, и они не вобьют в голову нарушителям, что их поступок заслужил наказание. — А не боишься, что прохожие вызовут полицию? — ухмыльнулся иллюзионист, убрав реальную иллюзию трезубца. — Нет, — безразлично бросил Хибари-сан и, спустившись, вдруг рванулся за теми парнями. Я в ужасе кинулась следом, предчувствуя скорый камикорос для тех четверых, но меня нагнал Мукуро и, схватив за локоть, тихо сказал: — А знаешь, в чем-то ведь он прав. Народу здесь, на удивление, совсем нет, хоть и праздник, а потому я последую его примеру. Очень уж хочется познакомить свой кулак с их носами. А ты не лезь. Потому что убивать их никто не станет. Остальное — уже не твоя забота. Дай нам самим разобраться со всем. Я растерянно посмотрела на иллюзиониста, а он усмехнулся, подмигнул мне и, сменив иероглиф «один» в правом зрачке на постоянный иероглиф «ад», помчал следом за Хибари-саном. Я подумала, что, возможно, он прав и мне не следует вмешиваться, но не последовать за ними я не могла и потому побежала за Мукуро, а, услышав знакомое: «Камикорос», — поняла, что избиение младенцев началось. Добежав до открытых ворот, я свернула влево, на тротуар, и увидела, что Фей со злющей-презлющей ухмылкой на губах пинает одного из моих обидчиков, свернувшегося в клубок на земле, а Хибари-сан, подняв за шкирку еще одного, наносит ему удары тонфа, читая странную лекцию о дисциплине, запрете на использование наркотиков и о том, что «женщин, не способных защититься, бьют только жалкие, никчемные травоядные, не заслуживающие права на жизнь». Двое оставшихся лежали в траве без сознания. Я, подбежав ближе к ухмылявшемуся Мукуро и злющему Хибари-сану, замерла на приличном расстоянии и негромко спросила: — Может, уже хватит? Они и так в отключке почти все… — Ты… — покосившись на меня начавшими заплывать глазами пробормотал тот, кого держал за ворот Глава Дисциплинарного Комитета. — Это твои дружки?.. Оттащи их… — Ты ничего не понял, — процедил Хибари-сан, и парень вздрогнул. — Либо ты не трогаешь тех, кто не может постоять за себя, либо тебя забьют до смерти те, кто сильнее тебя. За этими словами последовал сильнейший удар в живот, парень закашлялся и прижал руки к солнечному сплетению, а лекция, сопровождаемая физическими доказательствами теории, продолжилась. Мукуро же продолжал яростно пинать потерявшего сознание студента с ненавистью во взгляде и презрительной усмешкой на губах. А я, понимая, что всё равно ничего не могу поделать, молча кусала губы и отчаянно сжимала ручку целлофанового пакета, который каким-то образом всё это время умудрялась не выронить. Периодически жертва Хибари-сана теряла сознание, тогда он ее бросал, приводил в чувство следующую и повторял свою лекцию с самого начала новому «слушателю», а Мукуро иногда переключался с одного избиваемого на другого, причем причина была мне абсолютно не ясна. Я смотрела на то, как из-за меня избивали четверых студентов, но… почему-то я им не сочувствовала. А еще я понимала своих защитников. Потому что вспоминала то, как сама всегда поступала в подобных ситуациях. Когда мне было пятнадцать, например, к нам на ферму заявился новый отцовский компаньон с сыночком, и отец велел мне развлечь семнадцатилетнего «папенькина сынка». Мы с ним поехали на конную прогулку, но по дороге наткнулись на Лену, спорившую с новым рабочим и доказывавшую, что приведения существуют. Тогда парень, ехавший рядом со мной, рассмеялся и назвал мою сестру сумасшедшей. До сих пор помню его крик: «Эй, ты, шизофреничка придурочная, скажи: „Бу!” — вдруг приведение появится?» Ленка сорвалась. Она что-то говорила, что-то злое, но я не помню точно, потому что не слушала. Для сестры это слово — самое страшное оскорбление, ведь родители всегда называли ее именно так, запирая в темном амбаре одну на всю ночь. И когда тот парень так ее обозвал, я поняла, что не могу остаться в стороне. В каком-то смысле, может, у меня даже сорвало тормоза, потому что я отчаянно хотела защитить сестру… Я не умею драться, я слабая, но боль причинить могу. Я попросту заставила коня, на котором он сидел, перейти в галоп, а затем столкнула с лошади и, спрыгнув следом, долго и упорно пинала его. Вот примерно так же, как Мукуро пинал того, кто избивал меня — с холодной ненавистью, со жгучим желанием причинить боль, с одной-единственной мыслью. «Тварь». Оттащил меня от парня тот рабочий, с которым спорила Ленка, а сама она тогда впервые в жизни тепло и искренне мне улыбнулась. А самым смешным оказалось то, что я при прыжке с лошади сломала руку, но совсем не обращала внимания на боль. Мне тогда на нее плевать было. Она потом навалилась — плотной черной пеленой, сменившей алую — ненависти. Но я так ни разу и не застонала. Не имела права, ведь слабость свою людям показывать нельзя. И не только из-за того, что отец меня к этому приучил, но и из-за того, что люди потом запросто могут на этих твоих слабостях сыграть. Вспоминалось, как когда мне было шестнадцать, я впервые пригласила домой товарища. Вернее, «подругу». А если точнее, одноклассницу. Она говорила, что интересуется лошадьми, и я решила показать ей ферму, а оказалось, что ей было велено ее родителями, злейшими врагами моего отца, травануть лошадей. Когда я увидела, что она что-то подсыпает коню, меня «накрыло». Не обида от того, что меня предали, а ненависть и презрение: как можно обидеть животное, как можно пытаться убить живое существо, не способное ответить ударом на удар?.. К счастью, родители ей выдали не смертельный яд, а вещество, нарушавшее пищеварение и вызывавшее острые боли в животе, но когда я увидела, как мучается животное, я ударила ее, откуда только сила взялась — не понятно, а затем оттащила кормушки ото всех коней конюшни и, приведя ту девицу в чувство, попросту заставила ее проглотить немного того порошка. Нет, я не хотела ее убивать — я лишь хотела, чтобы она почувствовала то, что чувствовал конь, которому она хотела причинить боль. Кстати, я-то и оттащила ее к дому, позвала отца, оказавшего ей первую помощь, и Ленку, которая вместе со мной помчалась спасать жеребца. Много подобных случаев было, слишком много. Когда, например, Машку, по возвращении к родным пенатам вещавшую исключительно на жаргоне, оскорбил наш работничек, обозвавший ее «тюремной подстилкой», короче говоря, шлюхой, я ему устроила ад на земле, взяв ружье отца и паля в его пятую точку солью. Гнала его таким вот образом до самого забора, а Машка смотрела на это действо с открытым от изумления ртом. Она не ожидала, что я встану на ее защиту. А я тогда, прогнав этого гада, просто подошла к Маше и сказала: «Забудь. Он идиот. Но если не хочешь, чтобы такое повторилось, чтобы какая-то тварь втаптывала тебя в грязь, возьми себя в руки. И следи за языком, потому что соли на каждую мразь, любящую протягивать язык в оскорблениях, не хватит». Тогда-то Маша и поняла наконец, что я ее простила за побег, и начала усиленно приводить речь в норму. Относительную… И тогда-то как раз она и признала, что в экстренной ситуации решения принимать буду я. Не из-за жестокости моей, нет. Просто потому, что когда ее сносит с катушек, она не соображает, что творит, и просто бьет обидчика, но довольно быстро остывает. А вот я… А что «я»? Я всегда соображаю, что делаю. Я никогда не убью человека — ведь я не имею права лишать его жизни. Но я причиняю боль тем, кто причиняет ее моим сестрам и тем, кто мне дорог, боль, равноценную той, что причинили они. Яд за яд, множество ударов за кошмарные воспоминания, соль за слезы, выступившие на глазах Маши, которая не могла доказать, что подстилкой она никогда не была и не будет… И никогда я не испытывала ни капли жалости или сожаления. А еще всегда доводила дело до конца и не «перегорала», как Ленка, обычно вспыхивающая, как спичка, но быстро отмахивающаяся ото всего, не «остывала», как Маша, которая, как только понимала, что причинила сильную боль, сразу прекращала избиение «жертвы». Я всегда планомерно делала то, что задумала, вот и всё. Без сомнений, без сожалений. И я не считаю себя «маньяком» каким, потому что болью я не наслаждалась. Просто я считаю, что за всё надо платить. И они платили. Потому что Ада ждать — слишком долго. Но и я плачу за то, что делала. Каждый раз, когда меня предают, а я снова пытаюсь поверить людям… Сколько раз в школе меня подставляли, предавали, закладывали учителям, если я теряла учебник или забывала сделать домашнюю работу? Не сосчитать. И никогда у меня не появлялось желания отомстить. Просто потому, что я абсолютно искренне считала и считаю, что за меня мстить не надо. Я этого не заслужила. Может, это и глупо, но именно это мне вбивали в голову с самого рождения. Однако когда обижают тех, кто мне дорог… До Машиного побега из дома я была жалким травоядным, не способным даже вступиться за сестер. Абсолютно забитой и никчемной. Но после ее ухода всё изменилось — условия моей жизни, мое мировоззрение и моя жизненная позиция, которая из «слушаюсь и повинуюсь» превратилась в «слушаю и повинуюсь, но лишь до тех пор, пока ты не перешел грань». Если грань переходили, пытаясь заставить меня сделать то, что я не хотела, я жестко и резко отказывала. А если ее переходили, причиняя боль дорогим мне существам, я просто причиняла им боль в ответ. Холодно, жестоко, но не с наслаждением, а словно пытаясь вбить в них простую истину: «Слабых обижать нельзя». Точно так, как сейчас вбивал эту истину Хибари-сан в моих обидчиков. Вот только никто и никогда не заступался за меня саму, ну, кроме Маши, но она это делала крайне редко, потому что просто не знала почти ни о каких моих проблемах. Зачем ее волновать? Чтоб за нож схватилась? А смысл? Вот из-за всего этого я прекрасно понимала мужчин, избивавших перед моими глазами четверых студентов, понимала, что значит «защита, без оглядки на боль тех, кто причинил ее твоему другу». Но я не понимала раньше, каково это — быть тем, кого защищают, и исходя из реакции сестер (а защищала я всю свою жизнь только их да лошадей) я думала, что это нормально и не вызывает отторжения у того, ради кого людям причиняют боль. Я ошибалась. Потому что хоть я и не сочувствовала этим идиотам, на которых живого места не осталось, мне было безумно больно от того, что живому существу причиняют боль именно из-за меня. Потому что кто я такая, чтобы ради моей жизни портить жизни других людей? Правда, когда я сама причиняла людям боль, мне было на них абсолютно наплевать, и я не думала: «Какое я имею на это право», — потому что меня поглощала мысль: «Я должна защитить того, кто не может сделать этого сам». Глупо? Возможно. А возможно, и нет… Но это всё лирика. А в реальности передо мной раскинулось Мамаево побоище. Двое мужчин, двое непримиримых врагов, просто пытались меня защитить, а потому совершали один и тот же поступок, который одобрить было нельзя, но я почему-то не была против. Ведь тех парней не собирались убивать. Только вот чувство вины у меня исчезать не хотело… Наконец, когда Глава Дисциплинарного Комитета «отчитывал» последнего из пострадавших, за моей спиной послышался напряженный голос Тсуны: — Хибари-сан! И Вы туда же! Вы-то зачем всё это делаете?! — Замолчи, травоядное, — процедил комитетчик. — Они нарушили дисциплину и принимали наркотики. А, ну да. Кто о чем, а алкаш о вобле к пиву… Интересно, он не может придумать другую отмазку или ему просто лень? Склоняюсь к третьему варианту: он просто до безобразия упрямый… — Они не принимали наркотиков, — возмутился Савада. — Это были иллюзии Мукуро! — Принимали, — влезла я. — Они сами сказали, когда я к ним подходила. Дословно если: «Фига се, мы пыхнули травки». Так что это правда. — Да мы больше не будем, честно, — прохрипел парень, висевший безвольным кулем в руках Главы CEDEF. — Никакой наркоты… — Бесполезная трата времени, — хмыкнул Хибари-сан. — Этому детскому «никогда не будем» поверит только идиот. — Хибари-сан! — возопил Савада, подбегая к комитетчику. — Мы не дома! Здесь Дисциплинарного Комитета никто ни бояться, ни слушать не станет! — Не имеет значения, — безразлично ответил тот, нанося серию ударов, не лишавших наркомана сознания, но явно очень болезненных. — Силу и боль понимают все. — Мукуро! — переключился Тсуна на другого своего Хранителя. — Ну хоть ты прекрати! Он и так без сознания! — Зато я всё еще зол, — с усмешкой ответил иллюзионист и пнул свою жертву так, что та отлетела к забору. — Да что ж вы творите? — простонала я, пинаемая острым чувством вины. — Уже достаточно! Сами как бандиты себя ведете! Вы же априори сильнее! — Они могли дать сдачи, — не оборачиваясь, отозвался Хибари-сан. — Если они способны ударить человека, значит, способны и защититься от нападения. Если же их сил и способностей не хватает на победу над нападавшим, это их проблемы. И это не делает меня «бандитом». Я лишь показываю им, что чувствуют те, кого избивали они. Я лишь показываю им, что бывает с теми, кто нарушает дисциплину. Ууу, как меня достало это слово!!! Баран упертый, блин! Я закрыла лицо ладонью и, шумно выдохнув, заявила: — Хватит уже, всё равно никто из них не изменит своего поведения. У себя вы оба сумели установить контроль, потому что постоянно были там. А здесь… От одного случая избиения они не изменят жизненную позицию. Вы всё равно ничего этим не добьетесь. Разве что вас же в полицию и заберут. А вам там не место. Потому что вы слишком благородными мотивами руководствовались. Но никто на это даже не взглянет. Так что хватит. Не хочу, чтобы вам было плохо. Обоим. Я развернулась и побрела прочь от университета. Накатили апатия и острое ощущение того, что я абсолютно бесполезна, да еще и втравила дорогих мне людей в такую заварушку, из-за которой их могут посадить в обезьянник… Кошмарный день выдался. Впрочем, чего и следовало ожидать от похода в институт. Ненавижу такие поездки. Просто ненавижу… И вдруг мои размышления прервали — мою левую ладонь осторожно сжали. Обернувшись, я увидела Ямамото, с грустной улыбкой кивнувшего мне и тихо сказавшего: — Не переживай. Они их отпустили. Вернее, бросили без сознания. Мукуро ушел куда-то сразу после твоих слов, а Хибари вырубил того парня, которого держал, и пошел в другую сторону. — Хорошо, — с облегчением выдохнула я и уставилась на асфальт. — Не вини себя, — попытался подбодрить меня мечник. — Они бы всё равно это сделали. Они ведь твои друзья и пытались защитить тебя так, как умеют. Их ведь всё равно не изменить, значит, стоит их принять такими, какие они есть. — Да их-то я принимаю, — тяжко вздохнула я, пиная небольшие камешки, попадавшиеся по пути. — Но ведь они это устроили из-за того, что я не могла за себя постоять… — Уверен, у тебя были причины, — как-то очень тепло сказал Ямамото и добавил: — К тому же одна девушка вряд ли справится с толпой парней. — Понимаешь, они ведь всегда меня унижали, но мне на это было наплевать — меня не трогает, кто и как меня назовет. Это лишь слова — главное, быть достойным человеком, а не то, кто и что о тебе думает. Но иногда они еще и деньги требовали, а я отказывалась им их отдавать, и тогда меня били. Я пыталась защититься, но не получалось: они же всегда толпой ходят, да и вообще я драться не умею… Я пыталась научиться, но не хотела рассказывать об этом Машке, а то она бы кинулась меня защищать сама и устроила то, что только что устроили Хибари-сан и Мукуро. Но… я не хотела, чтобы у нее потом были проблемы, а потому молчала и не просила научить меня драться. Сказать, что это на всякий случай, не получилось бы: у Маши отличная интуиция. А по самоучителям чему-то научиться оказалось нереально. Хотя я, конечно, всё равно пыталась, и даже наметился небольшой прогресс, но против толпы парней этого всё равно было мало. Если бы я хоть в секцию по рукопашке записалась или… — А почему ты этого не сделала? — перебил меня Такеши. — Да потому что времени нет! — поморщилась я. — Кто работать будет? И так, когда сессии, работу приходится на других сваливать, а я… Я не люблю перекладывать свою работу на других. Ты не поймешь, но… Меня так воспитали. Мне всегда говорили, что для меня важнее всего должна быть помощь другим и забота о доме, и это в меня прочно въелось. Так что подумать о том, чтобы перекинуть работу на кого-то другого, учитывая, что на ферме все и так загружены до предела, я просто не могу. Так что, лучше уж так… Но я не хочу, чтобы пострадал кто-то из тех, кто мне дорог, понимаешь? Ни Маша, ни Мукуро, ни Хибари-сан, ни вы… А я вас в это втравила… — Глупое травоядное, — раздался у меня за спиной знакомый голос. — Ку-фу-фу, точно, — добавил другой, не менее знакомый. Я резко обернулась и замерла. За нами шли Савада и Рёхей, за ними — Мукуро, а следом — Хибари-сан. Я опешила и недоуменно посмотрела на Такеши, почесавшего затылок и смущенно улыбнувшегося. Поймав мой растерянный взгляд, мечник пожал плечами и заявил: — Наверное, они решили вернуться и присоединиться к нам. — Мне просто в ту же сторону, — пространно изрек Хибари-сан и, обогнав товарищей по мафиозному клану, ломанулся вперед, проперевшись между мной и Такеши. А обойти слабо было? Тоже мне, танки грязи не боятся… — А я успокоился и решил присоединиться к своей подруге, — хитро прищурившись, заявил наглый Ананас и, подойдя ко мне, встал справа от моей бренной тушки и приобнял меня за плечи. — Руки-то убери, — возмутилась я. — Чего распустил? — Оя, оя, как ты неприветлива! — возмутился Фей, притянув меня к себе. — А отблагодарить спасителя? — А в Шестой Путь тебе лазером не посветить? — фыркнула я и попыталась отпихнуть парня. — Мукуро, не видишь — ей неприятно, — хмуро изрек Такеши, и Ананас, подняв лапки, пошел следом за врагом, бросив: — Ну что ж, тогда я подожду, пока она не успокоится и сама не решит поблагодарить спасителя! — Я тебя уже поблагодарила, — фыркнула я, потирая предплечья, и пошла следом за Ананасовой пакостью, а Ямамото потопал за мной следом. — Могу еще раз поблагодарить: ты переборщил, но всё равно спасибо — я не ожидала, если честно… Но это не значит, что меня можно лапать, как любимого плюшевого медведя! — О нет, до плюшевого медведя ты не дотягиваешь, — съязвил Фей, не оборачиваясь. — Он для этого слишком милый. — Уж какая есть, — хмыкнула я. — А раз я недостаточно «милая», не фиг меня лапать. — Я сказал, что ты недостаточно милая для сравнения с медведем, а не для меня, — подняв к небу указательный палец левой руки, заявил Мукурыч, шлепая впереди в развевающемся на ветру черном байкерском плащеёчке. — Что бы это, интересно, значило? — фыркнула я, снова потирая предплечья и ёжась. — Ты меня охмурить пытаешься? — О нет, — рассмеялся Фей, не оборачиваясь. — Для подобного ты всё же недостаточно милая. Но приобнять тебя вполне можно. — Озабоченный старикашка, — фыркнула я, и за моей спиной раздался ехидный хрюк Ямамотыча. — Оя, оя! — возмущенно провопил Мукуро, резко затормозив, обернулся и, уперев руки в боки, с ехидной ухмылкой заявил: — Ты не намного младше! — На целый год, — хмыкнула я и показала Фею язык, после чего прорулила мимо него и направилась к рынку, добавив: — А это ой как много! Я такая юная, еще третий десяток не разменяла, а ты юбилей уже отпраздновал. Всё, ты стар. Как стар? Супер-супер стар! Да, шуточка стара как мир, но сейчас я говорила даже не в значении «супер-супер-звезда» (английский нам в помощь) с ехидством, а чтобы, не захваливая Мукуро, всё же его поблагодарить. Да, странный я способ выбрала, ну и что? Может, он всё-таки поймет… И, что интересно, он понял. Догнав меня, иллюзионист схватил меня за локоть и прошептал на ухо: — Ку-фу-фу, благодарность принимается, хоть она и полна сарказма. Но себя не обвиняй, да и делал я это потому, что хотел. Ты бы меня не остановила. — Как ты вообще узнал о том, что меня травят? — едва слышно спросила я парня, глядя на асфальт. — Я же бывал в городе, — усмехнулся Мукуро. — А как я мог не собрать информацию на мою домовладелицу, как только прибыл? Тогда и узнал. А недавно нашел свидетелей и выяснил подробности. Не волнуйся, мою внешность никто не запомнил. — Спасибо, — слабо улыбнулась я. — Не за что, — хмыкнул Фей и, отпустив меня, пошел вперед, бросив: — Если что, обращайся. Всё же мне стоит чаще практиковаться в иллюзиях. — Куда уж чаще, — фыркнула я и потопала следом за ним. Настроение начало ползти вверх, а догнавший меня Ямамото продолжил процесс его улучшения, забрав у меня пакет и начав рассказывать случаи из обыденной жизни самого влиятельного мафиозного клана и элитных мафиози-студентов.