Одесские рассказы Джонни Ватсенберга

Выходя утром из царства фаянса и меди, именовавшегося ванной комнатой, доктор Ватсенберг нёс в руках тазик с только что выстиранным исподним. У него имелась теперь проблема, куда всё это повесить, чтобы высушить. Спустившись на первый этаж, он задал этот животрепещущий вопрос своей квартирной хозяйке: - Тётя Марта, тётя Марта, где вы сохнете бельё? - На веровке, на веровке у духовке, - ответила та. Не успел Джонни удивиться, шо можно поместить у той духовке, как тётя Марта ласково взяла его за шиворот и потянула в сторону лестницы, под которой имелась дверка в чуланчик. Когда Джонни открыл ту дверку, то понял, что внутри было жарко и душно, потому как в углу топилась печь. Чуланчик оказался сушильной комнатой, которую тётя Марта ласково именовала духовкой. - Ох, не годится доктору, выросшему в такой уважаемой семье, самому стирать бельё. Вам надо жениться, и ваша жена будет вам стирать. У меня есть племянница Сарочка, такая хорошая девушка, я вас познакомлю, вы будете чудной парой. - Но я не хочу жениться, - возразил доктор, не видевший в стирке своего белья ничего зазорного. - Но вы всё же посмотрите на Сарочку, может, она вам понравится. Она умеет шить, вышивать гладью, крестиком и рококо, окончила курсы сестёр милосердия и чудесно готовит фаршированную рыбу. Когда Джонни, развесив бельё, вернулся в гостиную, Шерли уже активно куда-то собирался. - Джонни, шевели булками, мы щас едем к моему старому университетскому товарищу Йосе Цубербиллеру на Дерибасовкую. Ему зачем-то понадобилась моя помощь, - обратился он к доктору. - Щас – это когда? – задал вопрос доктор. - Щас – это значит, аж бегом. Вот и пришлось Джонни галопом нестись в свою спальню и одеваться на скорую руку и скорую ногу. Когда он выскочил на улицу, Шерли уже нетерпеливо бил копытцем, как и лошади, впряженные в честно отданную ему приставом полицейскую пролётку. Пролётка привезла их на Дерибасовскую улицу к коммерческому банку «Цубербиллер и сын». Шерли уверено пронёс себя через зал общей работы в кабинет хозяина бизнеса – Йоси, который в прошлом году унаследовал семейный бизнес от своего отца Исаака. Их радушно встретил тёмноволосый дрыщ и предложил сесть в мягкие кресла напротив него. - Шерли, на меня в этом году уже девять раз совершали налёт, это – десятый. Ну, я считаю, шо это уже просто неприлично. Вот, читай, - он протянул местному Пинкертону письмо, похожее на все письма в таком роде. Шерли с выражением озвучил написанное: - «Многоуважаемый Йосиф Исаакович, если вы не положите сегодня до пяти часов вечера десять тысяч рублей в третью урну слева от Ришельевской лестницы[1] на Приморском бульваре, то с вами будет такое, шо про вас будет говорить вся Одесса», - он понюхал письмо и внимательно посмотрел на него. – Интересно… Джонни, я еду в госпитальную лабораторию, а ты отправляешься до Ришельевской лестницы и как зоркий сокол следишь за той урной. Как только в ней кто-то начнёт нышпорить, тихо и незаметно, как мышка, проследишь за ним. - Може поехать та попросить людей у пристава? – предложил Джонни. - Ни в коем разе. Эти придурки устроят такой базар-вокзал, шо те налётчики их за версту почуют, - запротестовал Холмсевич. – Мы сами их найдём, и вот тогда вызовем подмогу из Управы. Мойра Хуперман сидела в лаборатории напротив Шерли Холмсевича и смотрела на него, как кот на сало. Каждая девушка в жизни свой интерес имеет. Интересом Мойры был темнокудрый красавец Шерли, одетый сегодня в белую рубашку, жёлтый жилет, из кармана которого виднелась золотая цепочка от часов, кремовые брюки, того же цвета пиджак и лаковые штиблеты. Холмсевич в упор не видел её интереса, потому что увлечённо разглядывал в окуляр микроскопа образцы какой-то очередной дряни. Он был столь увлечён своей околовсяческой деятельностью и собой любимым, что не замечал очевидного – Мойра Хуперман сохла по нему, как солёная вобла на верёвке под лучами южного солнца. Мойра уже весь мозг выела своему папаше Фроиму воплями: «Папаша, я замуж за младшего Холмсевича хочу, сил нет терпеть! Сделайте со мной что-то, иначе я сама с собой что-то сделаю». И старый Фроим Хуперман, облачившись в свой парадный костюм, отправился поговорить за жизнь к мадам Холмсевич. Ушёл, гордо расправив плечи, а вернулся понурый, с несолоным хлебалом, получив кукиш в качестве ответа на своё сватовство. Сказал дочке прямо: «Мадам Холмсевич не против тебя, но она не хочет иметь такого родственника, как я – простого биндюжника. Так что, доча, ищи себе другого жениха, в море полно рыбы». Мойра понимала, что папаша таки прав, но продолжала пожирать глазами Шерли и представлять рядом с ним себя в свадебном наряде. Но Шерли был с ней холоден, как ноги у покойника, и Мойре не оставалось ничего иного, кроме как вздыхать, мечтать, глядеть на эти соблазнительные пухлые губы и думать о том, что она так и съела бы их, как мармеладки. - Нюх не подвёл меня! – воскликнул Шерли и выскочил из лаборатории, как ошпаренный. Нюх-то его не подвёл, а вот чуйка подвела. Пока Шерли перетряхивал Слободку в поисках логова шантажистов, те как раз пожаловали в банк Йоси Цубербиллера. Постреливая в воздух (если не стрелять в воздух, то ненароком можно попасть в живого человека и прострелить в нём дырку, делая его мёртвым), налётчики предложили кассирам упаковать деньги в мешки и погрузить их в автомобиль, стоявший у входа. И тут начался такой гендель... В итоге из своего укрытия выполз сам хозяин, дрожащий, как осиновый лист, и обратился к бандитам: - Господа налётчики, поимейте совесть. Меня уже девять раз за год грабили! Это уже наглость. - Так это будет юбилейный десятый! – радостно воскликнул Джимми Мориачи. – Я вам выпишу бумагу, и вас в этом году больше никто не тронет, – он повернулся к тому из бандитов, который кричал громче других. – Работай спокойнее, Соломон, не имей такую привычку быть нервным на работе. Джимми Мориачи был самопровозглашённым королём преступного мира Одессы-мамы. Нет, на самом деле фамилия Джимми была Бронштейн, но за любовь играть на гитаре мелодии в стиле фламенко перед тем, как идти на дело, его прозвали Мориачи. Да и имя у него было вполне себе обычное – Сёма. Но разве это имя для короля преступного мира? Поэтому, начитавшись в детстве приключенческих романов Джеймса Фенимора Купера, он переменил его на Джеймс. Он был холостым сыном тёти Песи - куриной торговки с Серединской площади. Солнце маленьким жёлтым цыплёнком проклюнулось сквозь молочно-белую пелену туч и теперь ощутимо припекало темечко Ватсенберга. Отставной военный доктор, сразу решивший, что в ногах правды нет, уже весь тухес[2] себе отсидел на лавочке, подкарауливая вымогателей. И вот, наконец, уже в шестом часу к урне подошёл бородатый мужик с бляхой дворника и стал выгребать её содержимое в мешок. Затем, проделав, ту же процедуру ещё с пятью урнами, мужик взвалил мешок на телегу, в которую была впряжена пегая меланхоличная конячка, и погнал её куда-то. «Конспирация», - подумал Джонни и отправился за ним. Шерли и Джонни встретились на Дерибасовской после того, как первый из них перетрусив всех птичниц в Слободке, так и не обнаружил бандитов, а второй совершил увлекательную экскурсию на загородную свалку. - Ну, шо, выследил кого-то? – поинтересовался Шерли. - Ага, дворника до мусорной свалки, - хмуро ответил тот. - Ну, ты – шлемазл [3], мать твою! – не удержался Холмсевич. - От шлемазла слышу! – обиделся Джонни. - Шо-то я не слышу бурных восторгов по поводу твоих успехов, а значит, шо у тебя тоже не всё кошерно. - Таки да, - ответил Холмсевич, входя в кабинет банкира, - я тоже не нашёл тех шантажистов. - Потому что они как раз наносили визит мне. Лучше б я приставу заплатил за постоянную охрану, так нет же, понадеялся на дармовую помощь старого товарища. И шо я с этого имею? Это ж всё, что нажито непосильным трудом… - запричитал банкир. - Джонни, по-моему, он не до конца нам рад, - сказал Шерли и потянул Джонни за рукав в сторону двери. – Поехали домой. Когда Джонни вошёл в квартиру, его там поджидала засада в лице жгучей брюнетки Сарочки, ощипывавшей на кухне курицу, в то время как тётя Марта месила тесто. Увидев Джонни, пожилая женщина оживилась: - Доктор Ватсенберг, это – моя племянница Сарочка. Сара мило смутилась, уставившись в пол и шаркая ножкой. Она вытерла руку о передник и протянула её замершему Джонни. - Рада знакомству, доктор Ватсенберг, - прошелестела стеснительная девушка, однако полная решимости исполнить мечту родителей, найдя себе прекрасную партию в лице врача, да к тому же ещё и отставного военного, и убив, таким образом, двух зайцев. - А! Так тётя Марта теперь тебя решила насильно осчастливить своим золотцем! – с тактичностью слона в посудной лавке брякнул подоспевший Шерли. - Вечно ты всё испортишь, - замахнулась на него полотенцем домовладелица. – Доктор Ватсенберг, да не стойте вы соляным столбом, поцелуйте девушке руку. Джонни поднёс к губам липкую ладошку, понюхал её, но целовать не стал. - Очень приятно, Сара, - выдавил он из себя, хотя и ежу было ясно, что ему было крайне неприятно. - Сарочка, я справлюсь с ужином и без твоей помощи, - заявила тётя Марта. – Доктор, свозите, что ли, девушку покататься в Аркадию. Сарочка стала снимать с себя передник, а Джонни бросил на Шерли взгляд, полный отчаянной мольбы, подобный тому, какой бросает утопающий на приближающегося к нему спасателя. Шерли решил бросить Ватсенбергу спасательный круг, угодивший последнему в голову: - Можешь взять мою пролётку, только постарайся вернуться к полуночи, иначе получишь по тыкве. Джонни обернулся и зашептал ему на ухо: - Ты что творишь? Как я теперь от неё отвяжусь? - Так же, как и я в своё время: скажешь, что женщины тебя не интересуют, - шепнул в ответ Холмсевич. - Шоб я так жил... Я бы лучше с тобой покатался, а не с ней, - закинул удочку Джонни, чтобы понять, правду ли сказал Саре Шерли. - Как-нибудь в другой раз, когда ругаться не будешь, - выдохнул ему в ухо тот.