Интриганы

      Версаль, это пристанище вечного веселья, дворец фальшивой радости и храм циничного жизнелюбия, был погружен в помпезные приготовления к празднику в честь возвращения короля и его свиты из Австрийской империи. Его Величество Фердинанд ІІІ, как и все короли до него, не скупился на всевозможные чествования своей персоны. Три месяца ушло на то, чтобы добраться из замка графа Ла Туша, что на севере Лотарингии, до Версаля. По пути король приказал делать остановки во всевозможных замках и дворцах, где местная знать почитала за честь славить храбрость, мудрость и силу Его Величества. Увеселения для короля и его свиты были тщательно продуманы и разнообразны, а затраты составляли баснословные суммы, что шли из государственной казны. Несмотря на такое положение вещей, по прибытии в Версаль Фердинанд не мог упустить случая закатить бал, что превзошел бы своей пышностью, роскошью и шиком все остальные, вместе взятые. Столица должна задавать тон всей Франции! Посему дворец кишел слугами, поставщиками, поварами, что сновали туда-сюда и выполняли приказы устроителей торжества. Часом ранее Великий сенешаль, обер-камергер Франции, главный повар и главный виночерпий держали совет, на котором обсуждали план вечера. Они пригласили придворных музыкантов развлекать публику, а королевский драматург вызвался поставить увеселительную комедию с участием придворных. Хаос, что царил во дворце и мог показаться полностью бесконтрольным и не поддающимся влиянию, был тщательно продуманным механизмом, где каждый винтик играл свою роль; жизнь, алчная, порочная, аморальная и ненасытная жизнь, бурлила по коридорам Версаля, накатывалась резкими волнами на кухню, в залы, во дворы. На фоне всего этого чудовищный контраст царил в темнице, где была заточена виконтесса де Морли. Заключенная неподвижно сидела на жесткой скамье, словно еще не осознав всей трагедии случившегося. Сюда не проникало ни одного звука, ни одного луча света; природа словно чтила уединение узницы. Если бы не капли, что час от часу падали с потолка, разворачивающуюся картину можно было бы принять за восковую репродукцию, замороженную в пространстве и времени. Сторонний наблюдатель ужаснулся бы насмешке судьбы: во дворце, что являлся воплощением самой жизни, где заботы всех были обращены на предстоящее увеселение, находился кто-то настолько одинокий, разбитый и напуганный… Сырость темницы противно лизала кожу Нанетты, отчего та теснее обнимала себя руками, дабы хоть как-то сохранить тепло. В забытье проходили секунды, минуты, часы. Кап!.. Кап!.. Кап!.. – неумолимо шептали капли, приближая роковой час. В минуты, подобные этой, люди сталкиваются со своими наибольшими страхами, лихорадочно хватаются за воспоминания, пытаясь прожить свою жизнь заново. Пусть она и будет длиться пару минут и не выйдет за рамки сознания. Инстинкт самосохранения, что присущ каждому живому существу, сталкивается с бездушными стенами, неумолимым сопротивлением. Человек сдается, и все, что он может себе позволить, это сожаления. О несделанном, несказанном, непрочувствованном. Нанетта же, в отличие от большинства, терзалась мыслью о том, что заказала семь метров изысканного шелка на пошив платья, которое ей не суждено было надеть. Ужасно непрактичной ей казалась такая трата денег мужа. Муж… Обратившись мыслями к ее дорогому супругу, сердце юной женщины защемило от тоски и стыда. Если перед кем Нанетта и считала себя виноватой, так это перед мужем. Она недостаточно любила его, недостаточно корилась ему, недостаточно принадлежала… Подобные мысли убеждали благочестивую виконтессу в ее грехах перед мужем. Тихий голосок, что всегда храбрел и громко вещал, стоило женщине оказаться на перепутье, мерзко кричал, что она непотребная жена, ничтожная мать и растратчица, раз выкинула столько денег на ветер. Да, мысли виконтессы вновь обратились к платью, которое она никогда на свете не наденет. Не стоит считать виконтессу де Морли недалекой или ограниченной женщиной; напротив, ее изворотливость, что уживалась с ангельской улыбкой и чистым сердцем на фоне почти что вызывающей красоты, сослужила ей добрую службу при дворе. Но сейчас, загнанная в угол, одинокая, всеми брошенная женщина предпочитала не думать ни о чем важном и существенном. Иначе боль и отчаяние захлестнут все существо виконтессы, омрачая последние часы славной жизни. Ей было двадцать три года; двадцать три года условностей, следования правилам и поклонения. Поклонения монархии, королю, королеве…. При мысли о последней, веки заключенной затрепетали, и одинокая слеза скатилась по щеке, оставляя за собой соленую дорожку из сожалений, горечи и покорности. Королева была для виконтессы де Морли божеством, светилом, которому не суждено было вращаться на одной оси с ней, Нанеттой. Но волею случая, с помощью Фортуны, либо же по велению рока их пути пересеклись, и с того дня жизнь виконтессы принадлежала королеве. Франческе не требовалось никаких хитрых уловок, интриг и махинаций, чтобы завлечь тогда еще юную виконтессу в свои сети. Нанетта сама, добровольно вручила свою волю, судьбу и жизнь на милость королеве. Ее королеве. Долгими вечерами за игрой в карты или чтением книг, либо же продумыванием интриг против врагов королевы, Нанетте открылась истинная сущность Франчески: раненная, оскорбленная гордая женщина, чувственная и хитрая, коварная в силу обстоятельств, всеми преданная и одинокая. Она была прекрасной! И Нанетта полюбила ее всем сердцем. Возможно, чуточку больше, чем положено подданной. Возможно, чуточку сильнее, чем позволено фрейлине. Возможно, чуточку глубже, чем позволено католичке. Осознавала ли Нанетта, какой любовью она любила королеву? Однозначно, нет. Она пребывала в счастливом неведении, убежденная, что ее чувства совершенно соответствуют нормам, установленным между монархами и подданными. Ее тусклый взгляд загорелся праведным огнем, когда она вдруг осознала, что ей придется оставить королеву одну на растерзание врагам. В эту тяжелую минуту виконтесса – добрая душа! – не думала о себе, а всецело была поглощена думами о судьбе Ее Величества. Нанетта не жалела, что соврала королю. Более того, в ее голове даже на долю секунды не промелькнуло мысли предать свою покровительницу. В своем, почти что безумном, поклонении и обожании Франчески, Нанетта дошла до того, что считала честью умереть за свою королеву. Так и проходили минуты в тесной темнице, где была заключена виконтесса де Морли. Без надежды на спасение, она, словно безвольная кукла, сидела на скамье и вслушивалась в глухое хлюпанье капель, что напоминали об ускользающем времени украденной жизни… Кап!.. Кап!.. Кап!..

***

      Мертвую тишину подземелья нарушил дерзко ворвавшийся шорох дорогой ткани: то Франческа, прижав руки к груди в попытках унять рвущееся наружу сердце, пробиралась узкими коридорами, что вели к темнице. Каждый шаг эхом звенел в ушах женщины, которая сейчас не была королевой; она была обычным человеком, что вот-вот потеряет дорогого ей друга. Чем ближе подходила Франческа к месту заключения виконтессы, тем явственнее она вспоминала ее добродетели, ее преданность, ее мягкий нрав, ее податливость, что так умело использовала она, королева, в своих интересах. Мысль, что это она повинна в скорой смерти Нанетты, раздирала душу женщины на части, но хладнокровие и стоическое умение держать себя в руках нашептывало королеве, что ее вины в том нет, что король – вот он, истинный враг! Наконец женщина поравнялась с тяжелой дубовой дверью с маленьким зарешеченным окошком. Франческа ловко выгадала время, чтобы рядом не находилось стражников, которые бы поспешили сообщить королю о ее пребывании здесь. Стоило Франческе увидеть свою любимицу в темнице, беспомощной и такой покорной страшной судьбе, как жалость с новой силой захлестнула королеву. Она тихо вздохнула; было похоже, что все отчаяние мира заключалось в этом одном искреннем вздохе. Нанетта тут же встрепенулась, как раненая пташка, и затуманенным взором уставилась на окошко. Когда глаза ее узнали свою королеву, то виконтесса торопливо бросилась к двери, как путник припадает к роднику с водой, либо молящийся к иконе, и нервно зашептала: - Ах, Ваше Величество! Вам не стоило приходить, это может быть опасно, - с болезненным огнем в глазах Нанетта облизывала пересохшие губы и дико озиралась по сторонам. Королева поняла, что ее охватил шок, что здравый смысл покинул ее сознание. От досады Франческа чуть не поморщилась: она не желала запоминать виконтессу такой. - Дитя мое, мне стоит просить у тебя прощения за свое малодушие, - начала королева, но виконтесса де Морли ее гневно прервала. - Малодушие? Не смейте так говорить о себе! Вы – самое чистое и святое создание на свете. Ваше Величество, служение Вам стало лучшим, что было в моей жизни! - Глупая, ведь оно тебя и погубило… - скорбно прошептала королева. - Не стоит так думать, не стоит ни о чем сожалеть. Вы – королева, Вы словно то светило, что освещает наш небосвод. А я и подобные мне - лишь крошечные далекие звезды, чье существование лишь в том и состоит, чтобы обрамлять для светил небо. Ваше Величество, вспомните, что Вы мне говорили когда-то о монархах. Помните? Тон, покорный и обожающий, причинял Франческе такую муку, с которой не могло сравниться ни одно физическое увечье. Слезы, обжигающие и соленые, невольно катились по ее щекам. Знать, что кто-то любит ее так! И что эта любовь вот-вот сведет это существо в могилу… это было выше ее сил. Королева, обессилев, припала к дверям и прислонилась челом к холодным прутьям. Нанетта слегка дрожащей рукой дотронулась до щеки королевы и стерла слезу, нежно прошептав: - Ваше Величество, я не стою этих слез. Вспомните, что Вы тогда говорили… Дрожащим, хриплым голосом Франческа повторила фразу, сказанную ею когда-то в присутствии Нанетты. - Мы - монархи, а значит, выше всех людей; раболепная преданность нам – обязанность и непреложный закон. Мы – монархи, а значит, мы властвуем над остальными; смерть сотни подданных не стоит смерти одного из нас… - Символично, не так ли? – глухо спросила Нанетта, смахивая слезу. Франческа испуганно подняла на нее свои очи, ужасаясь правдивости ее замечания. Уж не рок ли сыграл с ней злую шутку? Скольких смертных она должна была использовать, сколько судеб сломать, пока жернова ее коварства не уничтожили кого-то против ее воли? Не в силах больше находиться здесь, Франческа торопливо просунула руку сквозь прутья решетки и сказала: - Дитя мое, я не могу тебя спасти. Но избавить тебя от позора и смертных мук мне под силу, - она выразительно посмотрела на свою разжатую ладонь, на которой лежала маленькая круглая таблетка размером с горошину. - Вы достойная ученица Филостратоса, моя королева, - с обожанием прошептала Нанетта, схватила таблетку и, ошалев от нахлынувших чувств, припала к руке королевы шершавыми и искусанными губами. Франческа чуть не обезумела от происходящего: Нанетта целовала руку, что преподнесла ей яд! Вздох, полный муки и нечеловеческих страданий, сорвался с уст королевы. Она в последний раз посмотрела на виконтессу, что была верной спутницей и наперсницей ее коварных забав и интриг, и, пошатываясь, покинула мрачную темницу, молясь о том, чтобы быстрее забыть все ужасы, что здесь произошли, и одновременно боясь, как бы они не исчезли из ее памяти. Будучи королевой, Франческа свыклась с мыслью о том, что ради нее, ради интересов монархии, в лице которых выступала королева, множество отважных и достойных людей погибали. Они, стражи монархии и существующего порядка, ставили интересы своих Величеств гораздо выше собственных. Эти люди – цвет французской аристократии! – жертвовали жизнями, терпели чудовищные лишения, приносили себя на алтарь монархии. Ради тех, кто об этом даже не задумывается и весело поедает профитроли, сидя на зеленой лужайке Версаля. Это открытие сделала еще в первые годы своего царствования юная Франческа, только-только прибывшая во Францию. Это шокировало, тревожило и повергало в мучительные философские размышления о роли королей. Однако со временем, вооружившись советом благожелателя «Для великой королевы Вам не хватает толстокожести, Ваше Величество», Франческа научилась закрывать глаза на смерти верных подданных, что вереницей трупов сопровождали ее царствование. Но ведь они все были мужчинами. Полом, который все тайно сговорились называть сильным. И все они были ей безразличны. А Нанетта… слабая, хрупкая, нежная Нанетта! Эту смерть Франческа не могла ни понять, ни оправдать, ни простить. Королева, чье сердце скорбело о чудовищной утрате, принадлежала к тому типу женщин, что не умеют устраивать сцен и истерик. Она не предавалась унынию, ей не свойственно было опускать руки. Виконтесса де Морли много значила для королевы, но она стала пройденным этапом. Воспоминанием, тенью, что одинокими ночами будут терзать Франческу. А пока, она вооружится той болью от утраты близкого ей существа и будет действовать. Жизнь не кончается со смертью любимых людей, как бы цинично и жестоко это ни звучало. Но монархи тоже люди, что обречены подчиняться правилам жизни и быть рабами условностей, что на них накладывают отведенные роли. Франческа покинула темницу. И хотя виконтесса пока была живее всех живых, терзалась муками совести и все никак не могла принять яд, для нее, королевы, Нанетта уже умерла.

***

      В тот же миг, как шаги королевы стихли и больше не достигали слуха узницы, на виконтессу нахлынула волна тревоги и отчаяния. Вот и все. Ее жизнь, насыщенная и интересная, похоже, дошла до своего печального конца. Рожденная в фамильном замке, на лучших шелковых простынях, она умрет в грязной темнице, наводненной крысами и прочей мерзостью. Женщина задумчиво уставилась на крохотную белую горошинку, что оборвет ее жизнь. Интересно, будет больно? Виконтесса надеялась, что нет. Хотя тихий голосок прошептал о трагичной красоте происходящего, умри она в смертных муках. Рожденная в боли, в боли должна и умереть… Нанетта вспомнила, скольких она отравила по указке королевы. Задумывалась ли она когда-то, права она была или нет? Увы, желание монархов было для виконтессы законом, непреложным и не подлежащим сомнению. Она не считала себя ни неправой, ни убийцей. Лишь верной слугой королевы, чей срок службы подошел к концу. - Однако, какая красивая и символичная смерть… - услышал тихий и мелодичный голос страж, что только что подошел к двери заключенной в темницу узницы. Кинувшись к зарешеченному окошку, он увидел, что виконтесса бездыханной лежала на мокром грязном полу. Глаза ее были открыты, а на губах еще играла легкая умиротворенная улыбка. Среди царившей здесь обстановки мрака и грязи, виконтесса казалась ангелом, которому раньше времени обрезали крылья. И впрямь, смерть виконтессы де Морли была красивой.