Кровавая Роза

Лос-Анджелес, Пасадена, 1974 год Торжественный зал, сияющий ярким светом, встречал гостей фуршетом и главным столом. Высокие потолки венчала ослепительная хрустальная люстра, а массивные золотые подсвечники отбрасывали на стены дрожащие блики, словно отражение несметного богатства хозяина. Дамы в роскошных нарядах, унизанных драгоценностями, с ледяным высокомерием взирали на окружающих, их улыбки были учтивы, но в глазах читалась хищная оценка. Кавалеры, облачённые в элегантные костюмы, казались ожившими иллюстрациями из модных журналов. Начищенные до зеркального блеска туфли мерцали в свете люстр. По залу бесшумно сновали гули хозяина, разнося на серебряных подносах напитки и лёгкие закуски. Это был ещё один вечер среди высшего общества, очередное представление, где каждый играл свою роль. Джезабель чувствовала на себе взгляды с первой же секунды. В этом мире внешность была оружием, и она знала, что использует его в совершенстве. Ярко-красное платье, расшитое бисером, облегало её фигуру, словно вторая кожа. Глубокий вырез на спине открывал нежную линию позвоночника, а изящные лодочки на тонкой шпильке делали её походку ещё более грациозной. Волосы, собранные в сложную причёску, украшала алая роза — намёк на страсть, игру, вызов. Она знала, кто они. Кто все они. Их безупречный внешний вид скрывал истинную природу — опасность, разлитую в воздухе, как запах дорогих духов. Здесь не было друзей, только союзники и противники, а граница между ними была тоньше лезвия бритвы. Но в этой обстановке одно обстоятельство дарило ей чувство спокойствия — она держала под руку самого прекрасного и сильного мужчину в этом городе. Её мужчину. Статного, элегантного брюнета с серыми глазами и дьявольски обаятельной улыбкой. Его звали Кристофер Хаутон, но он предпочитал другое имя — Мэттью. Сир никогда не рассказывал, откуда взял этот псевдоним, и Джезабель уже давно перестала спрашивать. У него было слишком много секретов. — Джез, спускайся с небес на землю, — тихо, но настойчиво прошептал он ей на ухо. — Сегодняшний вечер отличается от других. Ты увидишь множество влиятельных вампиров Лос-Анджелеса, и все они будут оценивать тебя как моё Дитя. — Я уже ощутила их взгляды на себе, — призналась она , скользнув взглядом по залу. Рядом с ними стояла Аметист — Каитифф, занимающая должность баронессы Санта-Аны. Эта красивая женщина, казавшаяся почти отрешённой, задумчиво всматривалась в пустоту, пока ей что-то настойчиво нашёптывал на ухо Зиппер. Чуть дальше, в окружении гостей, возвышался хозяин поместья, барон Пасадены — Эдвард Виньес. На вид ему было около пятидесяти, его лицо скрывали очки, а во всей его осанке читалась врождённая надменность, присущая представителям клана Вентру. Рядом с ним стояла его жена Вера и баронесса Уиттьера — Глория Мартинез. Эта Бруджа выделялась среди собравшихся вызывающим нарядом: короткая юбка, глубоко декольтированное платье — её образ резко контрастировал с общей атмосферой вечера. Джезабель находила её более приятной, чем остальных, но Мэттью не одобрял её симпатию к Глории, и потому их общение вскоре сошло на нет. Что-то изменилось. По спине Джез пробежали мурашки. Она почувствовала на себе чей-то взгляд. Он не был просто любопытным — в нём читалось нечто большее. Ожидание. Намёк. Вызов. Но чей? Слуги проходили мимо, гости были поглощены беседами. Джез подхватила с подноса бокал красного вина, пытаясь сохранить спокойствие, и медленно огляделась. На первый взгляд никто не смотрел на неё напрямую, но ощущение не исчезло. — Что-то случилось? — спросил Мэттью, заметив тревогу в её глазах. — У меня такое чувство, будто за нами наблюдают… — Разумеется, — хмыкнул Тореадор. — Такие, как мы, всегда в центре внимания. Но это было нечто другое. Не обычное любопытство, не просто оценка. Будто кто-то намеренно давал о себе знать. Подталкивал. Намекал… Джезабель едва заметно сжала бокал, сделала глоток, но вкус вина показался странным — слишком терпким, слишком густым. Она знала, что это не вино. И знала, что этот вечер действительно будет особенным. Возможно, ей стоило сосредоточиться и разобраться, кто следил за ней, но вместо этого её взгляд невольно начал выискивать знакомые лица среди баронов. Анархи Лос-Анджелеса никогда не были единой силой, но их влияние ощущалось повсюду. Бароны, каждый со своей территорией, держали власть не по праву крови, а благодаря силе и харизме. Они не подчинялись никому, но и не были свободны от политики — их власть зависела от их умения лавировать между амбициями и интригами. Пару десятков лет назад в Лос-Анджелесе вспыхнуло восстание Анархов — жестокое, беспощадное. Оно перевернуло устои города, свергло Камарилью, и с тех пор ни один Князь не рискнул вернуть её власть. Джезабель слышала об этом, но подробностей не знала. Ей казалось странным, что теперь Лос-Анджелесом правят бароны, чья власть не строилась на традициях, а держалась на личной силе, связях и влиянии. Здесь не было единого лидера, а каждая территория жила по своим законам. Многие из них начинали как изгои, бунтари, отвергнутые Камарильей. Кто-то искренне верил в свободу, кто-то просто не мог найти себе места в старом порядке. Джезабель знала, что у каждого барона были свои правила, свой способ держать город под контролем. Глория Мартинез управляла своей территорией с железной хваткой, требуя лояльности и доказывая силу. Эдвард Виньес, напротив, строил свою власть на деньгах и связях, предпочитая сделки открытым столкновениям. Аметист, казалось, вовсе не интересовалась властью, но её загадочность и связи с подпольными сетями давали ей больше влияния, чем можно было ожидать. Этот вечер был не просто сборищем высшего общества. Он был зеркалом политики Лос-Анджелеса. Здесь каждый вампир был фигурой на шахматной доске, а некоторые двигали фигуры лучше других. Бароны стояли в центре власти, их влияние ощущалось в каждом взгляде, в каждом обмене любезностями. Джезабель невольно задумалась: как сложилась бы её судьба, окажись она в иной части города, под покровительством другого барона? Какие правила она бы соблюдала, и кто бы диктовал ей условия? Она была далека от политики, но понимала: этот мир был куда сложнее, чем казался на первый взгляд. Пока её мысли блуждали среди политических интриг и власти баронов, взгляд её зацепился за фигуру невысокого блондина, который не спускал с неё глаз. Он стоял с уверенностью человека, привыкшего к вниманию, и в его позе сквозила хищная грация, скрытая за маской расслабленности. Свет люстр играл на его волосах, превращая их в сплетение золотых нитей, а изящный жест, с которым он приподнял бокал, намекал на тщательно отточенные манеры. Его лицо могло бы принадлежать аристократу или картинному герою Ренессанса — широкие скулы, волевой подбородок, точёный нос и чувственные губы. Его серые глаза, холодные и внимательные, блестели, словно драгоценные камни под мягким светом зала, и в их глубине Джезабель уловила нечто странное — тонкую игру заинтересованности, испытания, словно он уже знал, что она должна была сделать следующий шаг. Джезабель вглядывалась в него, не в силах отвести взгляд, словно поддавшись какому-то зову, а на смену тревоге в душе образовалась неожиданная лёгкость. Сознание девушки, будто окутанное плотной вуалью, стало податливым, мысли путались, уступая воле чужого разума. Ей хотелось отвернуться, сбросить этот липкий контроль, но что-то удерживало, словно какая-то сила сжимала её волю. Это было красиво, опасно и невыносимо завораживающе. Встрепенувшись, она попыталась прийти в себя. Неужели ещё один Тореадор? Нет… Скорее, Вентру. Мэттью сжал её руку, и осознание чего-то неправильного рассеяло созданные иллюзии. Чертовы манипуляторы, чертово внушение. Она смерила блондина недовольным взглядом, но он лишь улыбнулся и двинулся в их сторону. Позади него, будто тень, промелькнула гигантская фигура в кожаном плаще. Фигура двигалась плавно, бесшумно, словно огромный зверь, терпеливо выжидающий момент. Его лицо оставалось скрытым в полумраке, но даже на расстоянии ощущалась сила, которая окутывала его подобно гнетущему туману. «Аристократ с охраной? Это какое-то чудовище из детских сказок», — подумала Джезабель, пытаясь рассмотреть мрачную фигуру. Она покосилась на Мэттью и обнаружила, что он тоже следил за незнакомцами. Внимательно, настороженно. На его красивом лице не было неприязни, но всё-таки на секунду промелькнула тень волнения. — Доброй ночи, старый друг, — обратился блондин к Мэттью, протягивая руку для рукопожатия. — Доброй, Себастьян, — ответил Мэттью, протягивая ладонь в ответ. — Разве ты не в Нью-Йорке? — Прибыл пару дней назад. Пока мужчины крепко жали руки друг другу, Джезабель с опаской наблюдала за незнакомцем. Их манера общения казалась почти дружеской, но в воздухе ощущалось скрытое напряжение. В их взглядах скользили оттенки чего-то невысказанного, настороженность, тонкая грань между уважением и враждебностью. Они не слишком походили на старых друзей, но кто знает, может, у вампиров так принято? Блондин выглядел безупречно. Его волосы, светясь в отблесках люстр, словно впитывали в себя свет, превращаясь в серебристую корону. Освещённое лицо казалось высеченным из мрамора: без единого изъяна, симметричное, с пронзительными серыми глазами, в которых плескалась ледяная проницательность. В нём было нечто завораживающее, неуловимое, будто перед Джезабель стоял не человек, а персонаж из старинных легенд, воплощение благородства и опасности одновременно. — Должен признаться, юная красавица рядом с тобой интригует, — заметил Себастьян, в его голосе скользнула лёгкая насмешка, тщательно спрятанная за вежливым тоном. — Эта юная красавица — Джезабель Ле’флер, моё Дитя. — Очень приятно, Джезабель. Меня зовут Себастьян ЛаКруа. При этих словах в уголках губ вампира появилась почти незаметная улыбка. Он наклонился, взял её руку и слегка коснулся её губами. Прикосновение было едва ощутимым, но от него по коже девушки пробежал электрический разряд. Холодный, опасный, чарующий. Казалось, что в этом мимолётном жесте скрывалось нечто большее — не просто вежливость, а проверка, изучение, невидимый поединок взглядов и прикосновений. — Рада знакомству, мистер ЛаКруа, — ответила Джезабель, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Его пронизывающий взгляд вызывал у неё смятение, будто он видел её насквозь, и Джезабель, чтобы скрыть напряжение, сделала приличный глоток из бокала. В мужчине не было откровенного влечения, скорее изучение, как если бы она была редким экспонатом, достойным особого внимания. Его едва уловимый французский акцент напомнил ей о далёком прошлом, о звуках родного языка, забытых, но не исчезнувших. Зазвучала знакомая мелодия в исполнении Эдит Пиаф — её голос мягко разливался по залу, окутывая гостей лёгкой ностальгией. «La Vie en Rose» лилась, как дорогое вино, переполняя воздух волшебством, пробуждая воспоминания, пронзая сердца своей меланхоличной нежностью. Пары вампиров и их гулей начали выходить в центр зала, поддавшись ритму, в котором слышались сладкие обещания и невысказанные желания. Джезабель украдкой глянула на Мэттью. Можно было даже не спрашивать — на публике он редко приглашал её на танец, предпочитая увлечённую беседу с кем-то из гостей. Однако, стоило ей подумать, что, возможно, сегодня будет иначе, как рядом появилась Аметист. — О, Мэттью, у нас с тобой есть незаконченный разговор, — её голос был мягким, почти мурлыкающим. — Но если ты занят… — Сейчас? — Мэттью едва заметно прищурился, но Аметист лишь улыбнулась, наклонив голову. — Разумеется, если у тебя нет других дел, — её взгляд лишь на мгновение задержался на Джезабель, затем снова вернулся к Мэттью, выражая скорее мягкое ожидание, чем настойчивость. Мэттью ненадолго задумался, будто взвешивая что-то невидимое, но затем кивнул коротким, почти машинальным движением. — Хорошо. Надеюсь, это не займёт много времени. Аметист легко коснулась его локтя, увлекая в сторону. Джезабель почувствовала, как внутри неё разлилось досадное разочарование, едва ли не обида. Она не знала, был ли этот момент случайностью или тщательно спланированным совпадением, но результат оставался тем же: она осталась наедине с Себастьяном ЛаКруа. — Кажется, твой Сир не спешит тебя опекать, — негромко заметил он, не скрывая удовольствия от сложившейся ситуации. — А значит, у нас есть время для более личной беседы. Мисс Ле’флер, вы не подарите мне танец? Джезабель замешкалась, не зная, что ответить. Отказать — значило бы нанести серьёзное оскорбление, поставить под удар не только себя, но и своего Сира. Однако внутри неё всё протестовало против этого танца, против спокойной уверенности, с которой ЛаКруа протягивал ей руку. Она ощущала, как он наблюдает за её колебаниями, изучает её реакцию, словно делая пометки в невидимом списке. Отказ невозможен, но согласие — тоже своего рода игра по его правилам. — Да, пожалуй, — наконец ответила Джезабель, оставляя бокал на небольшом столике. ЛаКруа отвёл её в сторону, его рука уверенно легла ей на талию, вторая направила её ладонь на его плечо. Он двинулся медленно, почти лениво, но его движения были выверенными, точными, а прикосновение — лёгким, но контролирующим. — Итак, Джезабель… — он изучал её, не сводя внимательного взгляда с лица. — Вы — последнее Дитя Хаутона. Она почувствовала себя марионеткой под его пристальным взглядом. В его глазах отражалось что-то древнее, непоколебимое, но в то же время в них читалось тонкое удовольствие — будто он раскладывал сложную шахматную партию и сейчас обдумывал свой следующий ход. — Должен признать, для меня это крайне неожиданно. Кристофер, которого я знал, не рискнул бы Обратить ещё одно Дитя. — Почему же? — В свете недавних печальных событий… Хотя, полагаю, он не был склонен делиться с вами такими подробностями? Вопрос заставил задуматься. Что она вообще знала о Мэттью? — Нет. Он не особо любит упоминать своё прошлое. Она чувствовала на себе взгляд Мэттью. Он не спешил вмешиваться, не отвлекался от беседы, но всё же время от времени бросал на них короткие, оценивающие взгляды. Обычно он не позволял кавалерам слишком близко подходить к ней, но сейчас, казалось, это его вовсе не волновало. Или же он намеренно оставил её с ЛаКруа, чтобы что-то проверить? Эта мысль неприятно кольнула Джезабель. Он хочет убедиться, как она поведёт себя? Или просто делает вид, что равнодушен? И если так, то почему это тревожило её больше, чем сам танец с Себастьяном? — Обратить столь юную особу в такое неспокойное время — крайне опасно. Тридцать лет назад Анархи уже отняли у него одно Дитя, и он бы не стал Обращать необдуманно. Каждый, кто получал его особый «поцелуй», достигал больших успехов или в области политики, или в искусстве. Разумеется, не без его помощи и влияния. Эти слова зазвучали в её голове как эхо, отбрасывая зыбкую тень сомнений. Подобная информация была полным противоречием тому образу Мэттью, который сложился у Джезабель за несколько лет. Анархи убили его Дитя? Почему он никогда не говорил об этом? Почему не пытался мстить? Или же всё это время он ждал подходящего момента? — Зачем вы мне всё это рассказываете? — тихо проговорила она, пытаясь осмыслить услышанное. — Потому что я вижу в вас большой потенциал, — его голос наполнился мягким воодушевлением, но в нём угадывались нотки тонкой манипуляции. — Я прибыл в Лос-Анджелес не случайно. Мне нужна поддержка влиятельных людей. Конечно, не все захотят помочь — кто-то из-за страха, кто-то из-за убеждений. Но пора здесь всё изменить, как думаете, Джезабель? Она не ответила сразу. В её голове возникали вопросы один за другим, а мысли путались. Она давно размышляла об этом — о хаосе, который царил среди Анархов, о том, что они называли демократией, которая казалась Джезабель лишь завуалированной борьбой за личную власть. Каждый барон, размахивая лозунгами о свободе и равенстве, на деле лишь пытался занять место Князя, заменяя одну систему на другую, но не принося порядка. Её Сир поддерживал эту идею Анархов, но Джезабель не разделяла его взглядов. Она видела в этом нечто пугающее, неуправляемое, в отличие от системы Камарильи, где власть сосредотачивалась в руках одного правителя и его совета. — Вы хотите восстановить Камарилью? — наконец спросила она, голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — И стать Князем Лос-Анджелеса, — прошептал он ей на ухо. Она взглянула на него с удивлением. Да, Себастьян производил впечатление сильного, влиятельного вампира, но когда власть в городе удерживают Анархи, замахнуться на такую должность — это было не просто смело, а почти безрассудно. Или же у него был козырь в рукаве, способный в одно мгновение изменить всю игру? — Здесь когда-то был порядок. Всё следовало установленным правилам, и каждый знал своё место. Теперь же… Бароны рвут город на куски, и даже твой Сир ничего не может с этим поделать. — Вы не боитесь говорить об этом первой встречной? За такие речи можно и не дожить до рассвета, — её голос был холодным, но внутри неё всё пульсировало тревожным предчувствием. — Нет, милая девочка, не боюсь. Все, кто решит совершить столь необдуманный поступок, — ЛаКруа кивнул головой в сторону своего спутника, — встретятся с ним. А он не любит косых взглядов. Джезабель медленно посмотрела на высокого мужчину, стоящего неподалёку, — его массивная фигура напоминала каменную статую, способную ожить в любую секунду. В его позе читалась угроза, но ещё больше её насторожило то, как спокойно Себастьян говорил о таких вещах, словно судьбы тех, кто мог бы ему противостоять, уже были предрешены. — Да уж, ваш спутник выглядит внушительно. Неожиданно Себастьян остановился и, потянув её за собой, вывел на широкий балкон. В небе сияла огромная луна, мягко освещая их лица, а под балконом цвели кустарники роз, наполняя ночной воздух тонким ароматом. Музыка доносилась сюда приглушённо, но мужчине это было не важно — он двигался, следуя какому-то внутреннему ритму, и Джезабель на секунду показалось, что он танцует не только физически, но и в своём разуме. — Хаутон дорожит вами, — почти шёпотом произнёс ЛаКруа, хотя кроме них на балконе никого не было. — Ни с одним своим Дитем он не обращался столь бережно. Все, кого он ранее Обращал, превращались в его покорных слуг. Но вы… Вам он явно оставил выбор, хоть ещё и не отказался от своей власти как Сир. — Вы это поняли за пять минут знакомства? — с лёгкой усмешкой спросила она. — Что вы, до этого я достаточно долго наблюдал за вами. Мы с Кристофером знакомы с тех пор, как я прибыл в Соединённые Штаты. И увидеть его сегодня в вашей компании — просто парадокс, — его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем было нужно, но Джезабель не отвела глаз. — Давайте перейдём к сути нашего разговора, — Джезабель смотрела в его серые глаза, пытаясь уловить какой-то подвох. — Вы ведь неспроста отозвали меня подальше от Сира, я права? ЛаКруа не ответил. Вместо этого он шагнул ближе, нарушая их едва установленную дистанцию. Его рука скользнула к её запястью, касаясь кожи так легко, будто касание могло остаться незамеченным. Но Джезабель почувствовала это слишком остро. Он медленно провёл кончиками пальцев к её ладони, словно изучая, читая её реакцию. Это не было откровенным посягательством, но в этом жесте чувствовалась намеренная проверка. Девушка не знала, что именно он искал, но в его глазах мелькнула тень удовлетворения, когда она едва заметно вздрогнула. — Вы боитесь власти, которой нельзя обладать... или боитесь того, как легко она может обладать вами? — его голос звучал почти ласково, но в этих словах был скрытый вызов. Она не ответила. Воздух между ними сгустился, стал вязким, словно незримая сеть охватила её сознание. Он прижал её чуть теснее, чем следовало бы, и странная улыбка появилась на его губах. А затем у неё перед глазами всё поплыло. Поначалу это было похоже на лёгкое головокружение, но через секунду её мысли начали спутываться, растворяться в мягком, настойчивом присутствии чужой воли. Его взгляд, глубокий, гипнотизирующий, заполнял всё её сознание. Она чувствовала, как её собственное сопротивление тает, словно лёд, брошенный в бокал с тёмным вином. Внезапно её инстинкты вспыхнули резким протестом. Джезабель отшатнулась, резко отвела взгляд и почувствовала, как давление ослабло. Её сердце, если бы оно билось, застучало бы в груди. — Немедленно прекратите! Зачем вы пытаетесь повлиять на мой разум или сыграть на моих чувствах? — в голосе Джезабель прозвучал страх, но больше всего её наполняло яростное возмущение. — А вы сможете убедить своего Сира помочь мне? — спросил он мягко, словно её сопротивление нисколько его не удивило. Она молчала, чувствуя, как её нервы натянуты, словно струна, готовая порваться в любой момент. Она не понимала, чего добивается этот француз, но в глубине души ощущала, что всё это — тщательно продуманный спектакль. Её загоняли в угол, оставляя всё меньше пространства для манёвра. И вдруг её осенило. — Чего именно вы хотите? Власти? — её голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Мэттью не имеет дел с политикой. ЛаКруа улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла — лишь тонкая тень превосходства. — О, вы ошибаетесь, миледи. Несмотря на его новый образ жизни, он всё ещё имеет большой вес в Лос-Анджелесе. Джезабель не знала, насколько это правда. Сир никогда не обсуждал с ней ни политику, ни Камарилью, и всё, что она знала об этом мире, было подслушано случайно или специально, когда она ещё была гулём. Обрывки фраз, короткие диалоги, напряжённые голоса. Мэттью не хотел, чтобы она знала хоть что-то, и ей оставалось лишь молча наблюдать, делая вид, что ничего не понимает. Это было безопаснее. Но сейчас... Сейчас ей приходилось играть в эту игру, и ЛаКруа явно ожидал от неё куда большего, чем молчаливое незнание. Она инстинктивно сделала шаг назад, но почувствовала, как её спина упёрлась в холодные, гладкие перила балкона. Позади неё раскинулся ночной город, огни внизу мерцали, словно звёзды, уроненные на землю. Но это не давало ей ощущения безопасности. Только чувство загнанной добычи. «Спокойно, Джезабель. Здесь полно вампиров, и твой Сир совсем рядом. ЛаКруа не станет нападать». Но, несмотря на самовнушение, давление Вентру не ослабло. Скорее наоборот — оно становилось всё более ощутимым, словно тяжёлая волна, накатывающая на берег и не оставляющая пути к отступлению. Его присутствие проникало в сознание тонкими, ледяными нитями, незаметно вплетаясь в её страхи и сомнения. Он ждал, когда она дрогнет, сломается под его напором. Дрожь пробежала по её телу, руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Пожалуйста, перестаньте, — её голос дрогнул, едва слышно сорвавшись. И внезапно всё прекратилось. Свобода обрушилась на неё с неожиданной силой, словно её внезапно выпустили из ледяного плена. Джезабель почувствовала, как подкашиваются ноги, и едва не упала, но ЛаКруа подхватил её под локоть, удерживая. — Не смейте прикасаться ко мне! — с силой выдернув руку, она злобно сверкнула глазами. Но ЛаКруа лишь насмешливо улыбнулся. Её злость его забавляла, он знал, что при желании мог бы легко справиться с неонаткой. — Не стоит так переживать, я не причиню вам вреда. Мне всего лишь нужна ваша помощь. — Вы не слишком-то корректно её попросили, — сквозь зубы процедила она. — Опыт научил меня, что слова — пустая трата времени, если они не подкреплены контролем, — его тон оставался лёгким, будто всё происходящее было лишь невинной игрой. — Внушение — не лучший способ обеспечить себе помощь. — Наоборот, наилучший, — парировал он, шагнув чуть ближе. Он снова нарушил её личное пространство, и Джезабель едва сдержалась, чтобы не отступить. Её спина уже упиралась в перила — дальше отступать было просто некуда. ЛаКруа двигался неторопливо, не угрожая, но в его движениях была хищная уверенность того, кто знает, что жертва уже поймана. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза — молчаливая борьба, в которой ни один не хотел первым уступить. — Я передам вашу просьбу Мэттью, но не буду ничего обещать, — наконец сказала она. — Он давно не имеет отношения к политике и вряд ли захочет снова в неё ввязываться. — Я найду вас через несколько ночей, чтобы... — Джезабель! Девушка услышала голос, но её разум всё ещё был затянут в паутину их беседы. На мгновение она замерла, ощущая, что её мысли ещё не пришли в порядок, а руки едва заметно дрожат. Она попыталась быстро собрать себя, вернуться в реальность, но ощущение чужого влияния, оставшегося в её сознании, ещё не развеялось. Только спустя секунду, будто выныривая из воды, она резко обернулась. Перед ней стоял её Сир. — Иди сюда, я должен представить тебя кое-кому, — его голос был твёрдым, холодным, но в нём сквозило недовольство. В глазах — надменность, неприкрытая злость. Да уж, эти двое обладали большими амбициями и не желали делиться своей собственностью с другими. А в данном случае собственностью одного из них была Джезабель. Не успела она поравняться с Сиром, как он резко схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись крепко, уверенно — так, словно он не собирался выпускать её из своей власти. В этом жесте читалось всё: разочарование, раздражение, чувство контроля. Но было и что-то ещё. Мэттью даже не посмотрел на неё. Лишь на мгновение его взгляд задержался на Себастьяне ЛаКруа — изучающий, настороженный, холодный. Не сказав ни слова, он развернулся и повёл её прочь, проталкивая сквозь шумную толпу. Когда за ними закрылась дверь гостевой комнаты, он наконец заговорил: — Зря я надеялся, что после всех моих уроков в тебе проснётся способность рассуждать, — в его голосе звучала насмешка, но за ней угадывалось разочарование. — Но мы только разговаривали… — попыталась возразить она. — Не лги мне, — его голос стал холодным, как лезвие ножа. Он смотрел на неё сверху вниз. — Ты думаешь, что я не знаю, как выглядит попытка манипулирования или подчинения? Она отвела взгляд. — Что ему нужно? — Он хочет свергнуть Анархов и возобновить власть Камарильи. — В Лос-Анджелесе? — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Это было бы забавно… Он ненадолго замолчал, о чём-то задумавшись. Она уже знала этот взгляд — взгляд игрока, который видел на доске не одну партию, а сразу несколько. — Ну, конечно… — негромко сказал он, словно обращаясь не к ней, а к самому себе. — Он надеется, что я стану ему помогать. Джезабель молча наблюдала за ним. Она уже знала: если он сейчас сделает вид, что её это не касается, значит, он уже что-то задумал. И теперь просто ждёт подходящего момента. — В любом случае, Джезабель, — наконец произнёс он, подтверждая её мысли, — я не хочу, чтобы ты каким-либо образом касалась политики Сородичей. Если ЛаКруа будет нужна моя помощь, он сможет обратиться лично, а не через доминирование неонатов. — Я просто проявила вежливость, — её голос звучал холодно, но в глубине души всё ещё чувствовалось лёгкое смятение. Он вздохнул. — Запомни, Джезабель! — его пальцы сжались на её плечах, не грубо, но крепко, как если бы он хотел не просто сказать, а заставить её понять. — Такие, как он, улыбаются, пока ты для них полезна. Но однажды эта улыбка превратится в оскал. Ты думаешь, что он видит в тебе личность? Нет. Он видит в тебе инструмент. А когда инструмент становится ненужным, его просто выбрасывают. Его серые глаза пронзили её до самой души. Она видела в них тревогу. Он боялся её потерять, не желал лишиться ещё одного Дитя из-за своих амбиций. Но в то же время… он не мог отказаться от этой игры. От соблазнительной авантюры. От хаоса, который всегда манил его. Джезабель боялась, что когда-нибудь именно этот хаос погубит их маленький мир. Неожиданно он улыбнулся — легко, чуть насмешливо, но в этой улыбке было что-то до боли родное. Её грудь сжалась. "Такой красивый и только мой…" Она потянулась к нему, и в следующий момент их губы встретились. Всё остальное перестало существовать. Весь мир превратился в размытое пятно, в далёкий фон, лишённый смысла. Этот поцелуй был горячим, требовательным, в нём чувствовалось обещание, страх, привязанность. Они целовались так, будто это был последний раз. Они просто ещё не знали, что он и правда был последним…

***

Мэттью был вне себя, когда увидел, что ЛаКруа пытался проманипулировать его Дитя. Глупая девчонка! Себастьяну всегда была важна только власть, и он никогда не заботился о средствах её достижения. Его игра никогда не была честной. Он прятался за улыбками, за вкрадчивыми словами, за искусной манипуляцией, но в конечном итоге он всегда жаждал контроля. Тореадор понимал, что сам совершил ошибку, не запретив Джезабель танцевать с ним. Он рассчитывал на её сообразительность, на то, что она поймёт опасность, но, увы, она по-прежнему была наивной. Так и не осознала, насколько ЛаКруа опасен. Это не было её виной — она не знала его так, как знал он. Она не видела, как Себастьян перемалывает людей и выбрасывает их, когда они перестают быть ему полезными. Она не знала, как он обводит вокруг пальца даже тех, кто думает, что играет с ним на равных. Но как он вообще оказался на этом вечере? О любом новоприбывшем в Лос-Анджелес вампире Мэттью узнавал первым. Едва он вернулся в зал, его взгляд скользнул по толпе гостей, но ЛаКруа среди них не оказалось. Вампир по-прежнему стоял на балконе, но теперь уже не в компании Джезабель, а рядом со своей верной гориллой. Как только Тореадор направился к нему, Себастьян, словно заранее предугадывая этот момент, повернулся и посмотрел на него с насмешливо-высокомерным выражением лица. Он не сказал ни слова, не сделал ни одного лишнего движения — просто ждал, давая Мэттью возможность прийти к нему самому. Мэттью не замедлил шаг. — Что привело тебя в Лос-Анджелес, Себастьян? — он заговорил спокойно, но в воздухе повисло напряжение. — Нью-Йорк показался тебе скучным? — Скорее, Лос-Анджелес более интересным, — ответил Вентру, и его ленивая улыбка лишь подогрела гнев Мэттью. — Не смей больше прикасаться к Джезабель, — предупредил он, не скрывая угрозы в голосе. ЛаКруа чуть склонил голову набок, изучая его, а затем усмехнулся, лениво постукивая пальцами по перилам балкона, словно в этой беседе он был лишь случайным слушателем, а не её ключевой фигурой. Лёгкая, почти небрежная ухмылка появилась на его губах, будто он только что услышал нечто крайне забавное. — С каких это пор ты начал изображать ревнивца? — его голос звучал с легким оттенком насмешки. — Она весьма умна и образована, но, увы, не в моём вкусе. — Не держи меня за глупца, — Мэттью сузил глаза. — Я видел, с каким интересом ты её рассматривал. Думал, применение твоих способностей останется для меня незамеченным? Мои потомки могут сопротивляться твоему очарованию. ЛаКруа не ответил сразу, лишь чуть поджал губы, словно раздумывая, стоит ли говорить правду. Он поднял бокал с кровью, неторопливо повертел его в пальцах, рассматривая алый блеск жидкости, словно в нём можно было прочитать ответы на все вопросы. — Ты мыслишь не в том русле, Кристофер, — наконец заговорил он. — Я заинтересован не в ней, а в тебе. — Мечтаешь стать Князем? — Тореадор фыркнул, будто отбрасывая нелепую идею. — Это глупая затея, Себастьян. — С твоей поддержкой она приобретает смысл. ЛаКруа говорил спокойно, но его голос был твёрдым, уверенным. Он знал, что делает. Каждое его слово — нажим на больную точку. — Задумайся, Кристофер, месть, которую ты так жаждешь, наконец-то осуществится. Тореадор напрягся, но не дал слабости проявиться. Его мысли на мгновение метнулись в прошлое, к воспоминаниям, которые он предпочитал не тревожить. — Я отказался от своего старого имени. Теперь меня зовут Мэттью. ЛаКруа усмехнулся, медленно покачав головой. — Думаешь, сменив имя, изменишь судьбу? — в его глазах мелькнуло торжество. — Надеюсь, меня не ждёт участь твоего Дитя, Себастьяна Домингеса? Или Анархи убьют меня так же, как убили его? Этот укол был точным и хладнокровным. Мэттью не позволил себе дрогнуть, но на мгновение его пальцы сжались в кулак. — Значит, ты настроен серьёзно? ЛаКруа чуть подался вперёд, допил кровь одним неторопливым глотком, словно смакуя вкус, а затем поставил пустой бокал на перила с лёгким звоном. — Я захвачу власть в этом городе, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Даже если ты меня не поддержишь, даже если сюда съедутся вампиры со всего побережья… Я стану Князем. Мэттью хотел рассмеяться, хотел сказать, что это чистое безумие, что его убьют за одну только мысль о свержении Анархов. Но когда он встретился с его взглядом, он понял. ЛаКруа не откажется от своих слов. Он не был безумцем. Он действительно собирался это сделать. — Что ж, тогда я открою тебе секрет, мой дорогой друг, — наконец заговорил Мэттью, его голос был бесстрастным. Он медленно наклонился ближе, позволяя словам проникнуть глубже, чем любое Доминирование. — Всё это время ты заблуждался, — почти прошептал он. Мэттью видел, как в глазах ЛаКруа мелькнула тень сомнения. — Не Анархи убили моё Дитя. Не они уничтожили Камарилью в Лос-Анджелесе. Он выдержал паузу, смакуя момент. — Это сделал я.