Кровавая Роза

«Ветер в лицо – то, что нужно, чтобы чувствовать себя живым, чтобы забыть о боли, об одиночестве, о том, что свалилось на твои плечи, и что, кроме тебя, никто не сделает." – Скиталец. Лос-Анджелес, Даунтаун, 2004 год   Дэвид молча наблюдал за Джезабель, которая медленно прохаживалась вдоль стены с дорогими картинами. Она говорила о своей прошлой жизни, и последние полчаса он только и делал, что мысленно упрекал её за наивность. Как можно было быть столь беспечной, когда даже на первый взгляд было очевидно, что ЛаКруа пытался использовать её с самого начала? — Именно так и произошло наше знакомство, — заключила Джезабель. Голос её звучал ровно, однако в глазах таилось напряжение. — Сейчас я вспоминаю об этом и думаю: а что бы случилось, если бы я тогда последовала за ЛаКруа? Хотела бы теперь мстить? Была бы я той, кем являюсь сейчас? Дэвид вздохнул, обдумывая услышанное. Возможно, это были не те сведения, на которые он надеялся, но перечисленные имена могли пролить свет на многие события. — Ясно, —проговорил он. — Значит, все присутствующие принадлежали к Анархам? Или всё же кто-то тяготел к Камарилье? — По сути, почти все были Анархами, — пояснила Джезабель. — Бароны держали территории. Камарилья в Лос-Анджелесе тогда уже фактически не существовала, разве что были отдельные адепты, оставшиеся в тени. Но после бунта Анархов власть Князя пала, и каждый барон тянул одеяло на себя. — А что случилось после того вечера? Были ли последствия, конфликты, исчезновения? Вы говорили, что ЛаКруа и Мэттью… — Он помедлил, подбирая слова. — Поссорились? — Сразу после вечера начался раскол среди баронов. Кто-то хотел поддержать идеи ЛаКруа, кто-то считал, что он сумасшедший. Что касается меня, я… осталась с Мэттью. Он сказал, что не позволит мне ввязываться в политические игры. Но это не спасло нас всех от долгих интриг. Многие исчезли, ушли в подполье. Кое-где начались стычки между сторонниками старых и новых порядков. Дэвид на миг нахмурился, прокручивая информацию. — Что ещё вы хотите знать, детектив? — спросила она, останавливаясь у очередной картины и с любопытством наклонив голову, словно проверяя качество мазков. — Значит, вы с Мэттью были любовниками? — голос Дэвида прозвучал нейтрально, но при этом чуть ниже, чем обычно. В нём угадывалось напряжённое ожидание ответа. — Я думала, что вы давно в курсе, — тихо отозвалась Джезабель, скользнув взглядом по нему. — Нет. Я знал лишь то, что он ваш Сир, — заметил Дэвид, всматриваясь в её лицо, где на миг отразилась лёгкая печаль. Джезабель грустно улыбнулась, невольно проводя рукой по раме картины, как если бы в этом жесте была скрыта попытка отвлечься. — Увы, когда-то мы действительно были любовниками. Она сама не понимала, почему рассказала так много. Между ней и детективом не было близости, не было доверия — лишь вынужденная необходимость делиться воспоминаниями. Они даже не заключили официальный союз. Но ей отчаянно требовался кто-то, кто бы её выслушал. Возможно, вина за произошедшее, тоска по прежним временам и жажда избавиться от одиночества толкали её на откровенность. А может, всё дело было в том, что он — сын Мэттью? — Скажите, Дэвид, а вы не боитесь, что я попытаюсь вас убить? — задала она внезапный вопрос, смотря на него из-под полуопущенных ресниц. — Любое преступление имеет мотив. А у вас его нет, — пожал он плечами, словно не испытывая ни страха, ни настороженности. — Вы сын Мэттью, — напомнила она, сделав почти незаметный шаг вперёд. — И что с того? — детектив поднял бровь, оставаясь невозмутимым. — Убив меня, вы не ощутите облегчения. Я даже не знаком со своим отцом. Судя по всему, ему безразлична моя судьба. Куда интереснее понять ваши мотивы. Зачем вам так отчаянно нужна месть? Вы его ненавидите? Простая обида женщины? Джезабель вздохнула, на мгновение прикрывая глаза. Навязчивое присутствие прошлого уже давно висело над ней тенью, не давая покоя. — Вы ошибаетесь, Дэвид, всё гораздо сложнее, — проговорила она, присаживаясь рядом. В его запахе, в движении плеч, в жестах было нечто до боли напоминающее Мэттью. Каждый раз, когда она ловила эту схожесть, её сердце сжималось в глухой обиде и тоске. Она старалась прогнать эти мысли, пыталась убедить себя, что всё это — лишь случайные совпадения. Но её руки, неведомо зачем, дрогнули, и она крепко сжала колени, пытаясь взять себя в руки. — Что насчёт разговора Мэттью и ЛаКруа? Вы сами его слышали? — Нет, — ответила Джезабель, отворачиваясь к окну, откуда виднелись мерцающие огни большого города. — Об этом мне рассказал сам ЛаКруа. — И вы беспрекословно поверили ему? — детектив нахмурился. Казалось, он старался уловить фальшь в её голосе. — У меня были на то причины, — её голос звучал натянуто. — Забавно, — откликнулся Дэвид, — что же могло повлиять на ваше доверие к Сиру? Джезабель на мгновение замолчала, словно подбирая нужные слова. Её взгляд скользил по тусклому отблеску неоновых огней, упорно избегая встречи с глазами детектива. Наконец она заговорила: — Он пытался меня убить. Лос-Анджелес, Даунтаун, 1993 год Гостиничный номер, который они сняли, мог бы сойти за часть рекламы роскошной жизни в сердце Лос-Анджелеса. Просторная, залитая мягким светом комната встречала гостей сиянием светлых стен, украшенных крупными чёрно-белыми фотографиями голливудских бульваров и величественных небоскрёбов Даунтауна. Под широким, почти панорамным окном располагались два кожаных дивана, на первый взгляд слишком минималистичных для этого интерьера, но идеально вписывающихся в общий модернистский стиль. Между ними стоял низкий столик из красного дерева с лакированной поверхностью, на котором всё ещё лежали пара буклетов о достопримечательностях Лос-Анджелеса и меню рум-сервиса. Слева тянулась большая дубовая двуспальная кровать с аккуратно заправленным постельным бельём, белым и безупречным, как в лучших отелях. Вторую кровать поставили чуть дальше, у противоположной стены, словно давая понять, что номер рассчитан на компанию, а не на уединение двух человек. Над каждой из кроватей висели современные бра, дававшие тёплое, слегка приглушённое освещение. Впрочем, главным источником света по-прежнему оставался город за окном. Тысячи огней рисовали сверкающую мозаику ночной жизни, отражаясь в стекле. Тишину комнаты нарушал лишь едва слышный шум кондиционера. В остальном пространство казалось замершим во времени, словно специально предназначенным, чтобы его гости могли отвлечься от суеты улиц. Джезабель стояла у высокого окна, вглядываясь в море городских огней. Её руки, скрещенные на груди, выдавали внутреннее напряжение, а на лице отражалась смесь тоски и ожидания. В какой-то момент она прикусила губу, словно размышляя о чём-то важном, неотступном. Будь рядом кто-то другой, она бы не стала так открыто демонстрировать своё состояние, но рядом был тот, от кого казалось бессмысленным что-то скрывать. За её спиной, почти бесшумно, прошёл по ковровому покрытию Себастьян ЛаКруа. Его походка была размеренной, хоть и уверенной: каждый шаг говорил о том, что ему принадлежат и этот номер, и весь город, и люди, которые жили под ярким светом неоновых вывесок. Он на миг остановился около кожаного дивана, провёл кончиками пальцев по подлокотнику, ощущая приятную прохладу кожи, затем перевёл взгляд на Джезабель. — Любуешься пейзажем? — негромко обратился он к ней. Девушка не обернулась, всё так же глядя на ночной город. — Да. Я скучала по Даунтауну, — ответила Джезабель. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила едва уловимая нотка ностальгии. — Если бы не этот вид из окна, думаю, комната могла обойтись нам гораздо дешевле. Но мне хотелось именно это… ощущение свободы, которое даёт панорама большого города. На лице ЛаКруа появилась лёгкая улыбка уголками губ. «Свобода?» — мысленно переспросил он. Иногда ему казалось, что ей необходимо это иллюзорное чувство, чтобы ощущать значимость жизни. Заложница обстоятельств, полезная кукла, она стала его верным другом на дороге власти. Себастьян обманывал ее, использовал, но только с ним она могла чувствовать себя нужной. Шагнув вперёд, он остановился рядом с ней, задевая плечом тонкую ткань её пиджака, и тоже посмотрел в окно. «Раз уж она так любит этот город, пусть увидит, как он падёт передо мной», — подумал ЛаКруа. — Совсем скоро всё изменится, — негромко произнёс Себастьян, опуская руку ей на плечо. Его прикосновение было прохладным, но уверенным, знакомым, внушающим мысль о некой власти, которую он привык ощущать над всем и вся. — Я стану Князем Лос-Анджелеса, а у Анархов не будет другого выбора, кроме как склониться передо мной и властью Камарильи. Мы изменим этот город. «Мы…» — повторила Джезабель про себя, ощущая тяжесть этих слов. В её памяти всплыл голос Мэттью, предостерегающий от близости с ЛаКруа. Но теперь она даже не вспомнила бы точно, когда именно Сир пытался её удержать: год назад, два, десяток? И казалось ли ей тогда, что он говорит это лишь из ревности или чувства собственности? Она краем глаза смотрела на отражение Себастьяна в стекле. Высокий, с прямой осанкой, холодными серыми глазами, сейчас, в мягком свете ламп, он казался более человечным, чем обычно. Но его улыбка, ломающаяся где-то в уголках рта, выдавала хищное удовлетворение своим положением. Он знал, что Джезабель хочет перемен не меньше его, ведь ей тоже надоело жить в тени Анархов, которых она давно перестала считать друзьями. Он давал ей цель, а взамен требовал покорности. И она безропотно шла за ним, позабыв все предупреждения Сира. — Переговоры пройдут завтра? — спросил он. — Да, — кивнула девушка. — Я уже договорилась с МакНэйлом. Он согласился выслушать твои условия. Надеюсь, всё пройдёт спокойно… — она ненадолго замолчала, слегка нахмурившись. — Хотя со спокойствием у нас редко бывает всё гладко. Упоминание МакНэйла вызывало в ней сомнение и тревогу. Этот барон Анархов обладал репутацией одного из самых рассудительных, но и самых свободолюбивых правителей Лос-Анджелеса. Джезабель чувствовала, что за тонкой вежливостью встречи могут скрываться внезапные ножи в спину. Но она не могла перечить ЛаКруа, который уже видел себя на троне Князя. Она словно была поймана в его поле влияния, где каждое её действие, каждый выдох был связан с его амбициями. Его рука по-прежнему лежала на её плече. Слегка надавив, он приблизил девушку к себе, наклоняя голову к её уху, будто собирался сказать что-то интимное. Но вместо этого он лишь вдохнул аромат её волос, уловив тонкий запах дорогого шампуня. Ему это нравилось. Нравилась мысль о том, что она — созданное влиятельным Сородичем Дитя, теперь служит его целям. «Ты так исполнительна…», — думал он, проводя ладонью по её рукаву. Покорность Джезабель будоражила в нем кровь, заставляла чувствовать себя увереннее, с еще большим рвением стремиться к вершинам. Найти подход к девушке оказалась проще, чем он рассчитывал, но сам до конца не понимал, отчего выбрал именно её. Она молода, перспективна и чертовски привлекательна в лоске густых черных волос и строгом костюме. Но не это искусило его. Взгляд его снова метнулся к окну, где кричащие огни ночи звали к жизни, к новым завоеваниям. Да, изначально он выбрал Джезабель лишь по одной простой причине — она была дорога тому, кого он хотел свергнуть, кому жаждал доказать своё превосходство. Но со временем интерес к ней обретал новые грани. И всё же главный мотив оставался прежним: заполучить власть любой ценой. Он убрал руку, словно не желая дольше демонстрировать близость. В его глазах вновь появилась сдержанная усмешка, и Джезабель поняла, что он уже не думает о ней — весь его разум погружён в предстоящую встречу. Подобно шахматисту он прокручивал в голове комбинации, представляя реакцию МакНэйла и подбирая слова, чтобы повернуть любые возражения в свою пользу. В комнате наступила короткая тишина. Казалось, город за стеклом хотел пробиться к ним в номер, наполнить воздух шумом машин, гулом вечеринок и шорохом чужих разговоров, но толстые стеклопакеты глушили звуки, оставляя лишь мерцание рекламы и свет фонарей. — Ты ведь тоже хочешь перемен? — негромко спросил он, глядя в отражение девушки на стекле. — И не говори, что предпочла бы жить по правилам тех, кто ни черта не понимает в истинном порядке. Джезабель сглотнула, чувствуя, как странное тепло разливается внутри неё при мысли, что возможно, когда они придут к власти, её жизнь наконец обретёт смысл. Она вспомнила все те разочарования, что испытывала в рядах Анархов, попытки отстоять нечто более стабильное, которые никто не хотел поддерживать. Мэттью казался ей человеком безграничных возможностей, но так и не открыл ей дорогу к политической силе. А ЛаКруа обещал будущее и место рядом с ним. — Конечно, — ответила она тихо. — Я устала видеть, как город медленно катится к хаосу и грызне за власть. Каждый барон тащит одеяло на себя, но никто не думает о всеобщем благе. Если ты сможешь создать что-то новое… я хочу быть частью этого. — Я знал, что ты меня поддержишь, — удовлетворённо произнёс Себастьян. Его улыбка стала чуть мягче, если это вообще возможно в его случае. — Идём, скоро рассвет. Нам обоим нужно выспаться перед тем, как начнётся решающая ночь. — Сейчас, — кивнула она, проводив его взглядом до входа в ванную. — Только плотно задёрну портьеры. ЛаКруа, не оборачиваясь, открыл дверь и исчез за ней, холодно и молчаливо. Она подошла к окну, обхватила руками плотную ткань штор — дорогую, атласную, тёмно-синюю, точно напоминающую цвет ночного неба, — и собиралась задернуть её, как вдруг вдали заметила силуэты вертолёта, пролетающего над городом. Мигающие огни, движение, всё кипело там, снаружи, а здесь, в роскошном номере, царила тишина за мгновение до будущей бури. «ЛаКруа заблуждается, если думает, что это будет просто», — мелькнуло у неё в голове, но она тут же отогнала эту мысль. Разве могла она теперь усомниться в том, кто дал ей цель, право чувствовать себя нужной? Мэттью предпочёл бы оставить её в неведении, а Себастьян сделал из неё союзника. — «Да, это не похоже на любовь, но неужели я заслужила что-то иное?» Она вздохнула, ощутив слабое жжение где-то в глубине души. Возможно, её уязвлённая гордость толкала её на то, чтобы стать фигурой в чужой партии. А может, и нет. «Я сильная… или просто глупая?» — спросила она себя беззвучно. Она опустила глаза, понимая, что он никогда не проявит к  ней теплоты. Единственное, что Себастьян мог подарить кому-либо, — это иллюзию нужности. И пусть на мгновение, но Джезабель верила этой иллюзии, крепче цеплялась за неё, чем за пустые обещания Мэттью. Ведь у Мэттью для неё всегда находились лишь полуправда, недосказанность и планы на будущее, в которых она не играла первой скрипки. Медленно задернув портьеры, Джезабель провела ладонью по мягкой ткани, наслаждаясь приятной фактурой. Шаги за дверью ванной подсказали ей, что Себастьян уже закончил свои приготовления ко сну. Теперь пришла её очередь. Чуть выпрямив спину, она медленно проследовала к своей кровати. Ей тоже следовало набраться сил, ведь предстоящая ночь обещала стать судьбоносной.

***

Себастьян ЛаКруа еле сдерживал самодовольную улыбку, которая грозилась вот-вот прорваться на его губах. Наконец-то он дождался этого дня. Все расчёты оказались верны, и теперь вонючие шавки-Анархи сами приползли к нему на коленях. Да, им пришлось пойти на крайние меры из-за Квей-Джин, но факт оставался фактом: они сами унизительно пришли к нему, к ЛаКруа, в надежде, что Камарилья возьмёт их под опеку. Вентру с трудом удержал себя от высокомерного смешка. Мысленно он торжествовал. Несмотря на то, что это был очень деликатный вопрос, Джезабель справилась со своей задачей блестяще. Без её участия этого триумфа, возможно, не произошло бы так быстро. Когда они начали вместе работать, он думал, что девчонка будет не способна даже кого-то убить. Тореадоры наиболее человечны, а тем более она, воспитанница тепличных условий, созданных Мэттью. Однако первые же ночи их совместной работы резко изменили его мнение. Девушка, не дрогнув, убрала нескольких громил, словно каждый день с особым азартом устраняла более сильных противников. Подобное рвение она проявляла и в дипломатии. Жажда мести изменила ее: она не боялась рисковать, с особым упорством бросаясь в бой, и была готова на жертвы ради своего лидера. Глядя на неё, он улыбался едва заметно. «Видимо, уроки Сира не прошли впустую, — подумал ЛаКруа. — Только теперь она служит не Мэттью, а мне, и делает это весьма… увлечённо». Разумеется, Джезабель никогда не пыталась выставлять своё низкое поколение напоказ, никогда не кичилась тем, что может претендовать на особое положение. Напротив, она старалась выглядеть «как все» в его свите. И именно это выделяло её среди прочих его подчинённых: никакого пафоса, никакой игры в аристократку, просто чёткое следование приказам и почти фанатичная решимость. Лимузины, в которых они прибыли, остановились напротив мрачного клуба «A Taste of L.A.». Вывеска на двери давно потеряла яркость красок, а облупившаяся краска на стенах оставляла впечатление, что владельцы заведения предпочитают хранить его истинное лицо в тени. Впрочем, подобная маскировка объяснялась не только скромным вкусом: этот клуб был создан исключительно для Сородичей Сальвадором Гарсия и Криспом Эттаксом ещё в начале двадцатого века. Поддерживать видимость простого бара для смертных стало бессмысленно несколько десятилетий назад, и теперь «A Taste of L.A.» считался тайным Элизиумом — местом, где политические страсти вампиров обычно не переходили в открытую бойню. Здесь главным товаром и основным напитком была кровь, предлагаемая под видом экзотических коктейлей, а человеческие посетители, если и появлялись, то случайно — и быстро покидали заведение, не осмеливаясь задержаться. ЛаКруа, не отрывая надменного взгляда от входа, махнул рукой подчинённым. В его сопровождении были Джезабель, Шериф — огромная фигура в длинном кожаном плаще — и ещё несколько вампиров из личной охраны Вентру, готовых в любую секунду расправиться с любым, кто попытается покуситься на жизнь их господина. — Что ж, послушаем ваш скулёж, — тихо бросил Себастьян, когда двери клуба открылись перед ними. — И в ваших же интересах, чтобы он мне понравился. Джезабель, шедшая чуть позади, прекрасно слышала каждое слово. Она скользнула взглядом по его спине, чувствуя знакомое волнение, смешанное с предчувствием грядущей битвы разумов. Что-то в этом месте казалось ей опасным: «Словно в ловушке…» — мелькнуло в голове. Но она не решилась предупредить ЛаКруа — знала, что он горд и уверен в своей неуязвимости. Оказавшись внутри, они с ходу ощутили тяжёлую атмосферу клуба: в полумраке едва горели красноватые лампы, окрашивая стены в приглушённые кровавые оттенки. Глубокая музыка, похожая на тяжёлые, пульсирующие ритмы басов, гулко отражалась от стен, наполняя воздух вибрациями. В центре внимания оказалась группа, возглавляемая Джереми МакНэйлом, который потягивал кровь из стакана и подпевал звучавшей на всё заведение песне. Темноволосый, хорошо сложенный вампир, Обращённый в свои тридцать, он был тем самым негласным лидером Анархов, поскольку именно с него начался переворот в сороковые годы. Вблизи него стояли двое верных соратников: Сальвадор Гарсия и Луи Фортье , а чуть поодаль прятались ещё несколько вампиров — по виду недавно обращённый молодняк, которому пока не хватало ни влияния, ни статуса. Сальвадор, испанец, получивший Становление во времена испанской революции в XIX веке, был известен как великий идеалист и автор «Манифеста Анарха», запрещённого в большинстве городов, где властвовала Камарилья. Его пылкие речи вдохновляли молодых вампиров на борьбу против угнетения. Луи Фортье, которого за глаза называли «канцелярской крысой», внешне мало напоминал бизнесмена. Он бежал во времена Французской революции в Америку, затем недолгое время служил первому Князю Лос-Анджелеса — Дону Себастьяну Домингесу — пока тот не пал. А когда к власти пришёл МакНэйл, Луи продолжил работать уже с новым лидером. Все они стояли у стойки, потягивая выпивку из своих стаканов и оживленно ведя беседу. Однако с появлением ЛаКруа и его спутников всё движение в зале будто замерло. Настороженные взгляды, полные враждебности, обратились к группе Камарильи. Бармен, поддавшись общему давлению, выключил музыку почти полностью, заставляя возникшую тишину стать ещё более ощутимой. — Доброй ночи, Сородичи, — прервал молчание Себастьян, скользя взглядом по собравшимся. Его голос прозвучал в этой тишине одновременно вежливо и вызывающе. Анархи поднялись со своих мест, демонстративно выказывая неприязнь. Джезабель почувствовала, как кровь словно закипает в этом помещении; каждый миг мог стать поводом для вспышки насилия. В воздухе висели напряжение и скрытый голод, свойственный вампирам на взводе. — Прошу, присаживайтесь, — сказал Луи Фортье, видимо, взявший на себя роль посредника, жестом указал на мягкие кожаные диваны в углу. Их мягкие обивки под красным освещением казались словно пропитанными затхлой кровью прошлого, которую никто не мог смыть. Джезабель ощутила, как внутри у неё сгущается чувство тревоги. Что-то в этом собрании казалось странным: «Слишком много гневных лиц, слишком легко они уступают… Не похоже на Анархов», — подумала она. И всё же, когда ЛаКруа уверенно двинулся к дивану, она не сказала ни слова. Шериф и охранники беззвучно следовали за ним, встав так, чтобы потенциальные враги не застали их врасплох. Едва они уселись, Фортье кашлянул, привлекая общее внимание, и склонился вперёд, будто собирался озвучить нечто важное: — Мы не хотели отрывать вас от дел, — начал он ровным тоном, всё ещё с ноткой напряжения. — Но на то есть достаточно веские причины. Как вы знаете, Анархи правят Лос-Анджелесом более пятидесяти лет. Мы всегда гордились нашей свободой и образом жизни, но сейчас вынуждены сменить приоритеты. Пришло то время, когда необходимо принимать важные решения, независимо от личных недовольств нашего сообщества. — Для Анархов воистину настали тяжёлые времена, — ухмыльнулся Себастьян, откидываясь на спинку дивана, — если вы решили обратиться за помощью к Камарилье. Квей-Джин вас настолько испугали? Слова Вентру вызвали бурю в глазах Сальвадора Гарсии, чьи кулаки сжались на краю стойки. Тот уже собирался выдать поток ругательств, и даже начал: — Ах ты, камарильский уб… Но МакНэйл вовремя вскинул руку, решительно останавливая его. Под его взглядом Сальвадор опустил глаза, хотя презрение и бешенство всё ещё пылали в нём. — Да, времена действительно тяжёлые, — проговорил Джереми, стараясь сохранить видимость спокойствия. Его тёмные глаза сверкнули, когда он обвёл взглядом всю свиту ЛаКруа: Шерифа, охранников, и наконец — самоуверенного Вентру. — Если мы ничего не предпримем, будущее грозит полным уничтожением. Квей-Джин не разбирают, кто из нас Анарх, а кто из Камарильи. Они видят лишь вампиров на своей территории, которую жаждут подчинить. Мы предлагаем сотрудничество. Ваш протекторат взамен на наше принятие Шести Традиций. И, разумеется, мы готовы поделиться землями, часть которых всё равно потеряла хозяев — кто-то погиб в схватках с Квей-Джин, кто-то бежал из города. При этих словах на губах ЛаКруа появилась настолько самодовольная усмешка, что Джезабель сжала кулаки: «Они же видят, как он насмехается… это может кончиться плохо», — подумала она. Но Себастьян, похоже, ни капли не опасался сорвать переговоры, наслаждаясь моментом. — Какая ирония, — проговорил Себастьян, буквально исходя саркастичным ядом. — Анархи, жаждущие свободы, добровольно отдаются во власть ненавистной Камарильи. Джереми МакНэйл на миг закрыл глаза, пытаясь удержать себя от вспышки ярости. Грань между переговорами и кровавой расправой была столь тонка, что одно неверное слово могло бы обернуться катастрофой. Но МакНэйл понимал, о чём идёт речь: о спасении города от Квей-Джин, о политическом компромиссе, в котором будущее слишком многих Сородичей зависело от этого соглашения. Сальвадор, всё ещё не остывший, буквально кипел, глядя на Вентру как на врага номер один. Луи Фортье, наоборот, сохранял профессиональную невозмутимость, но было видно, что внутри у него тоже всё бурлит: он понимал, что ради мира приходилось идти на уступки. И именно такие, которые ещё недавно казались немыслимыми. Сидевшая чуть в стороне Джезабель отметила, что Шериф всё так же безмолвно застыл за спинкой дивана, словно статуя из плоти, готовая в любую секунду прикончить любого. Охранники Вентру держались рядом, спокойно, но сосредоточенно. У них был приказ: защитить ЛаКруа любой ценой. И, чёрт возьми, они сделают это, невзирая на титулы и статус собеседников. МакНэйл медленно открыл глаза и повернулся к Себастьяну: — Вы правы, ЛаКруа, это иронично. Но я не стану тут оправдываться. Мы принимаем тот факт, что временно нуждаемся в вашем покровительстве. Никто из нас не желает возвращать эпоху Князей в Лос-Анджелесе. Однако… Квей-Джин не оставляют нам выбора. — Среди Анархов все обладают наивысшей свободой! — выпалил Сальвадор Гарсия. — Но не тогда, когда приходит кто-то другой с желанием отнять её вместе с жизнью! По залу прокатилась волна напряжения, словно все присутствующие «включились» в готовность к драке. Никто не хотел сорваться и превратить важную встречу в кровавую бойню — но все понимали, что к этому всё шло, стоило кому-то дрогнуть. ЛаКруа же смотрел на МакНэйла снисходительно, смакуя каждую секунду. Он заметил, что на лицах некоторых видны следы серьёзных ран и переутомления — последствия боёв с Квей-Джин, которые выбили почву из-под ног даже у самых дерзких Анархов. Он знал: у Анархов действительно остался только один шанс на выживание — протекторат Камарильи. И теперь Вентру наслаждался своим преимуществом, понимая, что Квей-Джин изрядно сократили численность «вольных» вампиров. Эта «сделка» могла уберечь Анархов от полного уничтожения руками бессмертных азиатских гостей, которым было глубоко плевать и на свободу, и на власть Камарильи. — Итак, — медленно протянул ЛаКруа, обведя присутствующих высокомерным взглядом, — я выслушал ваше предложение. Для безопасного, комфортного и успешного существования вампирскому обществу нужна организация. — Он умело придавал голосу лёгкую толику проповеднического тона, словно наставлял неопытных детей на путь истинный. — Ваш выбор ясен: либо объединиться с нами, Камарильей, и сообща дать отпор этой восточной нечисти, либо погибнуть поодиночке. Принятие Шести Традиций — это небольшая плата за возможность сохранить собственную жизнь… и достоинство. Услышав эти слова, МакНэйл крепче сжал руки на стакане. Он не мог возразить против очевидного: Квей-Джин действительно представляли новую, непонятную угрозу, и Анархам требовалась сила, способная их остановить. Камарилья, в лице ЛаКруа, давала шанс на выживание — пусть и под её протекторатом. Джезабель уловила, как Шериф сделал едва заметный шаг вперёд, будто готовился к новой вспышке ярости со стороны Анархов. Но Сальвадор, хоть и кипел от злости, удержался от нападения. Луи Фортье «включил» свой бархатный голос: — Мы не можем заставлять вас верить в искренность наших намерений, — сказал он негромко, — но ради общего блага лучше найти компромисс, чем позволить «восточным» раздавить нас. У Квей-Джин свои методы и своя философия. В их глазах мы просто чужаки, которых нужно выжить или уничтожить. — И они уже убили некоторых из наших, — подтвердил МакНэйл, в его голосе звучала горечь. — Уходить с земли, за которую мы сражались, нам не хочется, а держать оборону против Квей-Джин мы пока не умеем. Мы предпочли бы иметь дело с вами, даже если это временно обязывает нас согласиться на требования Камарильи. ЛаКруа, насладившись моментом «победы», поднялся, давая своим спутникам знак, что пора закругляться. «Здесь мы уже всё решили», — говорило его поведение. — Значит, мы пока понимаем друг друга, — подытожил Себастьян, осмотрев зал. — Пусть наши советники подготовят соглашение: Камарилья устанавливает здесь власть Князя, а вы принимаете Традиции и сохраняете за собой право жить в городе без преследований. Можете называть это «компромиссом», но мы оба знаем: это шанс выжить перед лицом настоящей угрозы. Иначе Квей-Джин загонят вас в угол. На какое-то время в зале повисла тишина, которую нарушил звук, с которым бармен поставил свой бокал на стойку. Каждое движение в зале выдавало наэлектризованную атмосферу. МакНэйл уловил этот звенящий момент и решил пока воздержаться от нападок. Главное, чтобы они подписали временное соглашение — потом уж разберутся, как жить в новом порядке. — Ещё увидимся, господа. Доброй ночи, — ЛаКруа коротко кивнул, поднимаясь. Вся его свита, включая Джезабель, двинулась к выходу, сторонясь Анархов, чьи лица казались раскалёнными от гнева. Шериф шёл последним, скользя тяжёлым взглядом по присутствующим. Сальвадор что-то яростно прошипел, но Луи Фортье вовремя схватил его за локоть, не позволяя сорваться. Как только двери за гостями закрылись, тишина в зале продлилась ещё секунду, а затем Сальвадор громко сплюнул на пол: — Меня чуть не стошнило прямо на эту его самодовольную рожу, — прорычал он. — Какое это унижение! — Это вынужденная мера, — поспешил сказать Луи, продолжавший сохранять сдержанную манеру речи, но в голосе чувствовалась горечь. — Ты же знаешь, Сальвадор. Иного выхода нет. — Нам не нужен союз с этими Плащами, — выдохнул Сальвадор с ненавистью. — Мы меняем смерть на рабство. Разве это выход? — Смерть вечна, а рабство — нет, — мрачно отозвался Луи. — Когда-то наше время придёт опять… — Да пошёл ты, Фортье, — рявкнул Сальвадор, стукнув кулаком по стойке. МакНэйл молчал, по-прежнему уставившись туда, где недавно сидел ЛаКруа. «Он добился своего, — думал Джереми. — Но кто сказал, что всё пройдёт гладко?..» Все они понимали, что город теперь стоял на пороге больших перемен, и вряд ли эти перемены были к лучшему для Анархов. Снаружи, возле здания клуба, в ряд выстроились несколько чёрных «Мерседесов». Когда представители Камарильи вышли из заведения, их водители поспешно открыли задние дверцы. ЛаКруа сел первым, заняв место на мягком кожаном сиденье одного из автомобилей, и жестом пригласил Джезабель присесть рядом. Шериф и остальная охрана рассредоточились по другим машинам, готовые сорваться с места по первому приказу. — Хорошая работа, Джезабель, — произнёс Себастьян, когда дверь за ней захлопнулась. В его взгляде мелькнула искра торжества: он предвкушал скорое обретение должности Князя. — Мне слишком долго пришлось ждать, но теперь я объявлю свои права на этот город. Джезабель откинулась на спинку сиденья и улыбнулась, переведя взгляд на огни, мелькавшие за окном. Ночной Лос-Анджелес плыл по стеклу разноцветными пятнами, мерцая вывесками и фонарями. Весь этот антураж напоминал ей о том, как мимолётна власть и как быстро меняются лица, указывающие «главный путь». — Остались лишь незначительные помехи, но мы быстро всё уладим, — твёрдо заявила она. Себастьян задумчиво смотрел на Джезабель, борясь с желанием коснуться густых черных волос. Далеко не идеальная, своенравная, как и большинство Тореадоров склонная к эмоциональным переживаниям. За последние годы она очень сильно изменилась, постепенно превращаясь в такое же хладнокровное чудовище, как и он сам. Девушка стала опасным орудием в его руках, не боялась убивать, лезла в дипломатические баталии с упорством, которому мог позавидовать любой посланник Камарильи. Но иногда в ней проявлялись остатки человечности: порывы тоски, желание быть нужной, она хотела найти защиту в чужих объятьях. «Возможно, это и привлекает меня», — думал он, скользнув взглядом по её профилю. — Джезабель, — позвал он, наконец. Она повернулась к нему, чуть приподняв брови, словно спрашивая, что случилось. Но не успела произнести ни слова. ЛаКруа моментально сократил между ними расстояние, накрывая её губы резким поцелуем и удерживая девушку железной хваткой за плечи. Удивление застыло в её глазах, но всего на миг. Затем она, уже знакомым для него движением, ответила на поцелуй с присущей только ей одной страстью. Огонь желания пронизал её, заставляя забыть обо всём. «Она — достойная. Равная по статусу партнерша», — мелькнуло в голове у Себастьяна. Он чувствовал, как в ней борются страсть и страх, желание и память о каком-то прошлом, которое ей пришлось оставить. Но сейчас ему нравилось доминировать над ней, ощущать, как она поддаётся его натиску, — ведь именно так он привык вести любые дела. — Себастьян, — шёпотом произнесла она, отстраняясь. В её голосе звучало замешательство, вплетённое в недавний всплеск влечения. Она искала в его глазах понимание, но видела лишь сдержанное нетерпение. Позволил, заинтриговал, заставил желать… Но он не будет спешить в своей новой игре. Он чуть приподнял бровь, побуждая её говорить дальше, но она, казалось, передумала. Что-то в ней дрогнуло — за одну короткую секунду её лицо преобразилось, а в глазах промелькнул панический страх. ЛаКруа нахмурился, собираясь спросить, что не так, но не успел. В одно стремительное движение Джезабель метнулась к двери за его спиной, резко толкнув его в сторону и буквально выбросив из машины. Пока он пытался сохранить равновесие, её вампирская сила придала ему дополнительный импульс, и он грохнулся на твёрдый асфальт, болезненно ударившись локтем. Это случилось так быстро, что даже Шериф не успел среагировать, а сам Себастьян, лёжа на дороге, чувствовал вспышку ярости. «Как она посмела?!» — пронеслось в его сознании. Тишину прорезал скрип тормозов — машины, ехавшие следом, встали в растерянности, их водители непонимающе оглядывались, пытаясь понять причину остановки. Однако все эмоции ЛаКруа отошли на второй план, когда внезапный взрыв расколол ночное небо, ослепив вспышкой. Казалось, что прямо посреди автострады родилась яростная огненная сфера, осветившая всё вокруг на несколько десятков метров. В первый миг Себастьян не понял, что произошло, — взрывная волна накатила, и его отбросило ещё дальше на асфальт. Тем временем клубок огня поднялся кверху, выбросив осколки металла и обломки нескольких автомобилей, словно это были игрушечные машинки.  Но ужас заключался в том, что взорвалась не одна машина: огонь мгновенно перекинулся на соседние автомобили, стоявшие слишком близко. Спустя долю секунды второй хлопок оглушил тишину, и ещё одна машина вспыхнула, изрыгнув из себя раскалённое пламя. Асфальт затрещал под невероятным жаром, искра за искрой летели в небо, сливаясь с криками вампиров и людей, что могли случайно оказаться рядом. Заправочный бак третьей машины оказался наполовину полон, и когда его разорвало ударной волной, яростный огненный шар взметнулся ещё выше, озаряя ночь красно-жёлтыми всполохами. Три взрыва — и всё пространство превратилось в эпицентр бушующей стихии. В считанные секунды шоссе превратилось в полыхающий ад. С каждой новой вспышкой ЛаКруа чувствовал, как ударная волна гулко отражается в его груди, сбивая дыхание. Несколько вампиров, едва успевших открыть дверцы, инстинктивно кинулись прочь, стараясь спастись от этой невыносимой вспышки и обжигающих осколков железа. Но не все успели: кое-кто так и остался в охваченной пламенем машине, а кто-то был выброшен наружу первым взрывом и не мог пошевелиться, постепенно поглощаемый бушующим огнём. Трое из охраны остались зажатыми между горящими обломками — их крики мешались со звуками разрывающегося металла. ЛаКруа приподнялся на локтях, ошеломлённо глядя на огненную картину, разворачивающуюся перед ним. «Взрыв?.. Ловушка?..» — Мозг лихорадочно перебирал варианты, и первым делом он поискал взглядом Джезабель. Где она? Жива ли? Где-то в стороне гулко прогремел четвёртый взрыв, уже не такой мощный, но достаточно сильный, чтобы поднять в воздух сноп обломков и ослепительно осветить участок дороги. Уличные фонари замигали и вырубились, погрузив всё в мерцающую полутьму. Теперь только бушующее пламя да отблески маячили в глазах вампира. Повсюду слышались крики, стук разлетающихся обломков. В запахе дыма и горелой резины мерещилась кровь — адское сочетание для любого вампира. Пламя продолжало бушевать, где-то позади уже слышались завывающие сирены — полиция или пожарные, а может, и «Скорая»; но помочь в эпицентре таким существам, как бессмертные, они не могли. Себастьян, пошатываясь, сумел подняться на колени. Рука, которой он упёрся в асфальт, соскользнула в лужу чего-то липкого. Может, это топливо?.. Или кровь? Он предпочёл не разглядывать. — Джезабель?.. — вырвалось хриплое шипение. Страх за её жизнь вдруг ожил в нём гораздо сильнее раздражения. «Чёрт возьми, да где она?» — билось в голове. Он должен найти её. Дальнейшие секунды будут иметь решающее значение: если за устроенным адом стоит враг, он может легко добить их, пока они ослаблены и растеряны. Ужас, паника, огонь, дым и развороченные автомобили — в одно мгновение весь его триумф и планы оказались под угрозой. Вокруг летели горящие куски обшивки, отвалившиеся от машин, из трескающихся бензобаков вырывались языки пламени. Себастьян понимал: ещё немного — и те вампиры, кому удалось сохранить жизни, разбегутся кто куда, лишь бы спастись от возможного дневного света, который на рассвете может ударить по их обожжённым телам. Но первое, что он должен сделать, — разыскать её.  

***

  Джезабель дёрнулась и резко открыла глаза. Ей почудилось, что вокруг царит только отвратительный шум, звон в ушах и нестерпимая боль, от которой хотелось кричать, но голос застрял в горле. С трудом сосредоточившись, она поняла, что лежит на асфальте, пропитанном гарью и запахом топлива. Пожар, вспыхнувший от взрывов, уже утихал, и над дорогой теперь нависло пепельное облако дыма. Ночные огни города на горизонте меркли в этом тёмно-красном мареве. Она попробовала подняться, но руки и ноги отказывались двигаться. «Чёрт!» — мысленно выругалась девушка, с отчаянием осознавая, что взрывная волна настигла её. Хоть она и попыталась, используя Стремительность, выскочить следом за ЛаКруа, осколки или пламя задели её тело, оставив множественные рваные раны, не дающие двигаться. Что-то точно обожгло её бок, оставив рваные раны; возможно, осколки или куски горящего металла задели её тело. Вдалеке слышались стоны и крики — кто-то, возможно, тоже уцелел после этой огненной бури. Но помочь им она не могла: боль накатывала волнами, каждое движение вызывало резкую вспышку, которую хотелось заглушить бессильным воплем. Кое-как перевернувшись на бок, она выдавила из себя тихий стон. Боль казалась такой острой, что на мгновение перед глазами всё померкло. В ушах шумело, будто она погрузилась под воду. Через пелену дыма она увидела: в десятке метров от нее лежал на асфальте Себастьян ЛаКруа. Над ним склонилась фигура в тёмной одежде. При виде этой фигуры внутри Джезабель что-то оборвалось. Она знала, кто это, — ощутила его присутствие буквально за несколько секунд до взрыва, понимала, что он был рядом. «Я знала, что произойдет», — промелькнуло в сознании. Она пыталась приподняться, но боль подрезала любое намерение, и в поле зрения опять поплыли оранжевые пятна, вспышки, отблески выстрелов. Или ей просто казалось? Замедленная съёмка, искажённое восприятие… Всё происходило так, словно кто-то замедлил время. И в этом медленном течении она услышала короткий обрывок диалога. — Себастьян, какая неожиданная встреча, — изобразив удивление, произнес Мэттью. — Тебя так сложно раздавить… «Так сложно раздавить» — эти слова болью отозвались в мыслях Джезабель. Она знала, что её Сир ненавидел Себастьяна всей душой, причём когда-то пытался скрывать это за вежливой отстранённостью. Но сейчас… Годами копившаяся ярость выплёскивалась наружу. Видя, как Мэттью склонился над ослабленным Вентру, она почувствовала, как в ней самой разгорается отчаяние. Всё вокруг точно разлеталось на части: от чувств к Мэттью, от лояльности к ЛаКруа, от боли, разрывавшей тело. Себастьян попытался приподняться на руках, его раны тоже были серьёзными, но, судя по всему, он не утратил способность двигаться. Пламя поблизости уже угасало, и в неверном свете городских фонарей можно было разглядеть его искажённое болью лицо. — Джезабель… — прохрипел ЛаКруа. — Со мной… Ты… Был готов принести… и её в жертву? Девушка видела, как Мэттью подошел к ЛаКруа и присел рядом с ним на корточки. Дьявольская улыбка исказила его красивое лицо, когда он схватил Себастьяна за волосы, приподнимая его голову, чтобы смотреть прямо в глаза. — Я отказался от неё, — холодно произнёс он, и Джезабель почувствовала, что эти слова ударили по её сознанию сильнее, чем взрывная волна по телу. — Она больше не моё Дитя. «Отказался? Всё, что между нами было — ничто?» Она вдруг пожалела, что после взрыва не впала в забвение, потому что смотреть на эту сцену, на человека, которого она когда-то любила, оказалось невыносимо. Жаждущее мести чудовище. Впрочем, может, он уже был таков — просто она никогда не хотела это замечать. — Ты сам отдал мне её … А теперь… хочешь убить? — прошипел Себастьян, полубезумно улыбнувшись. Его глаза лихорадочно блестели: боль и презрение смешались в этом взгляде. —Хотя тебе не привыкать жертвовать своими потомками… Джезабель видела, как Мэттью сжал кулаки, и с каким бешенством он размахнулся, ударив Себастьяна так, что тот пролетел пару метров, оставляя за собой кровавый след на потрескавшемся асфальте. Вентру ушибся о какой-то обломок металла, но вместо того, чтобы дрогнуть, разразился болезненным, истерическим смехом. — Ты так жалок, Кристофер… — его голос надрывно звенел над дорогой. — Пытаешься успокоить свою совесть и порадовать тщеславие. Но я всегда буду на шаг впереди… На миг воцарилась гулкая тишина, лишь потрескивали кое-где тлеющие обломки машины. Джезабель замечала хаотичные силуэты остальных вампиров ЛаКруа — кто-то уже был мёртв, кто-то скрылся в темноте. Она ощущала, как смрад горелого металла перемешивается со слепящими осколками воспоминаний: «Я искала Мэттью столько лет… А теперь хочу встретить Окончательную Смерть, лишь бы не видеть его таким». Вдруг прямо позади Мэттью выросла знакомая массивная фигура — Шериф, тот самый немногословный гигант, что был преданным телохранителем Себастьяна. Он нанёс стремительный удар своим большим мечом, целясь в голову Тореадора. Но Мэттью, хоть и увлечённый разговором, среагировал молниеносно: лезвие просвистело мимо, лишь чудом не раздробив ему шею. Глаза Шерифа горели красным огнём, он явно был готов уничтожить любого, кто покусится на жизнь его господина. С какой-то нечеловеческой быстротой он вновь занёс меч, и Тореадор едва уклонился, отпрыгнув назад, но Шериф не думал останавливаться. В неоновом свете дальних фонарей мелькали их фигуры, то сталкиваясь, то расходясь, и каждый их шаг сотрясал улицу, лишая Джезабель остатков надежды. «Нужно встать… Нужно помочь…» — стучало в её голове, но боль была невыносима. Тело не слушалось, она могла лишь смотреть, как двое бессмертных, движимые яростью и долгом, закружились в свирепом танце смерти. Приоткрыв губы, девушка попыталась сделать хоть какое-то движение. Отвращение к себе, к слабости, к неспособности повлиять на ситуацию, разъедало её сознание. Она чувствовала на языке вкус крови, своей собственной, да и, может, чьей-то ещё. Может, кто-то из охраны тоже был ранен и истекал кровью на том же асфальте… Вдруг в поле её зрения ворвался ЛаКруа. Он, воспользовавшись тем, что Мэттью отвлёкся на Шерифа, подобрался к Джезабель. Она услышала его шаги за долю секунды до того, как он присел рядом с ней на одно колено. В его глазах светилось нечто, похожее на тревогу, но голос оставался хрипловато-уверенным: — Пей, — скомандовал он, прокусив своё запястье и поднеся ранку к её губам. — Пей, или можешь погибнуть. Джезабель смотрела на него бессильно, всей душой желая оттолкнуть руку. «Я бы выбрала смерть…» — хотела она сказать, да только не смогла выдавить ни звука. Вместо этого её губы приоткрылись, и холодная, горьковатая жидкость попала в рот, растекаясь странным теплом по внутренностям. Кровь бессмертного... Вкус, который вампир никогда не забудет. Вкус, связывающий навеки, создающий кровные узы. — Пей… — повторил ЛаКруа, на этот раз ещё более настойчиво. В его голосе звучала смесь отчаяния и приказа: он не мог позволить ей умереть, не теперь, когда она стала для него незаменимым орудием в политических играх. — Но узы… — едва прошептала Джезабель, и в сознании всплыл призрачный образ Мэттью, когда-то предупреждавшего её об опасности кровного рабства. Но тогда она не думала, что однажды будет вынуждена пить кровь Вентру, чтобы выжить. Ненавистная ирония, будто весь мир насмехался над ней, над её чувствами, над выбором. Остальные слова застряли у неё в горле. Сознание окончательно померкло от усталости и ран, а тело погрузилось в темноту. Последним, что она успела ощутить, было горьковатое тепло крови Себастьяна на губах и звенящая боль, которая, казалось, разрывала её изнутри. Лос-Анджелес, Даунтаун, 2004 год Когда она делилась с детективом своим прошлым, у нее создалось впечатление, будто она проживала эти моменты заново. Она рассказала о встрече с Себастьяном ЛаКруа, вспомнила чувства к Мэттью, а затем — его дерзкую попытку убить её. Любая деталь всплывала в сознании так живо, что казалось, сама реальность вновь перенеслась в прошлое, заставляя её проживать самые болезненные моменты вновь. Дэвид лишь качал головой, изредка задавая вопросы и анализируя услышанное. Каждый такой вопрос попадал в больное место, но Джезабель мужественно продолжала говорить, решив не прятать свои тайны хотя бы здесь. В какой-то миг она осознала, что откровенничает слишком сильно. Слишком долго говорит о вещах, которые годами старалась похоронить в памяти. Но остановиться уже не могла: это было похоже на исповедь, странно освобождающую и пугающую одновременно. Теперь она понимала: на душе действительно стало легче, но… каковы могут быть последствия подобной откровенности? Ведь она так и не задала детективу своих насущных вопросов и вновь осталась без ответов на то, что интересовало её саму. Зато Дэвид, несомненно, получил достаточно материала, чтобы знать о ней больше, чем положено. — Джезабель, — негромко произнёс детектив, нарушая минутную паузу, — глубоко внутри вы не боитесь, что ЛаКруа тоже однажды откажется от вас? Она почувствовала, как в груди будто что-то кольнуло, но ответила привычно ровным тоном: — Нет, не боюсь, — в голосе прозвучал ледяной отзвук, словно она отгораживалась от него стеной. — Ложь, — хмыкнул Дэвид. Слово прозвучало почти мягко, но в нём сквозила непоколебимая уверенность. — Пытаетесь казаться самоуверенной и хладнокровной, а на самом деле не выносите одиночества. Джезабель резко подняла взгляд на собеседника. В серых глазах мелькнула обида, смешанная с растерянностью и каплей гнева. Он видел её насквозь, но она не могла признать это — не сейчас, не перед человеком, который не испытывал к ней особой симпатии. Ей было проще дерзить и изображать холодную особу, чем признать слабость. — Для малознакомого человека вы делаете слишком смелые утверждения. — А вы, мисс Ле’флер, слишком много говорите, давая мне все основания для подобных утверждений, — парировал Дэвид. Девушка усмехнулась. Нет, они просто не могут общаться без едкостей, иначе было бы неинтересно. Когда дверь захлопнулась за уходящим Дэвидом, Джезабель осталась одна в полумраке комнаты, где мерцала одинокая лампа над столом. Она провела рукой по волосам, ощущая слабую дрожь в пальцах. На мгновение она представила Себастьяна и Мэттью. Обоих одновременно. Воспоминания опять обожгли грудь болью. Столько боли, столько пересекающихся судеб… И вот она говорит о них с чужаком, с детективом, который едва ли хочет понять её. «Просто следует своим интересам», — подумала она, всё же чувствуя смутную благодарность за то, что он дал ей возможность высказаться. Тихий смешок сорвался с её губ — смешок, в котором звучала горечь разочарования. Она понимала, что их разговор с детективом не закончен, что это лишь начало череды встреч, где каждый будет пытаться выведать у другого что-то важное. И она была к этому готова. В конце концов, самое главное — что ей стало чуть легче. И, может, этого уже достаточно, чтобы не сойти с ума в городе, где прошлое всегда готово настичь тебя, а будущее никогда не может быть гарантировано.