Кровавая Роза

Нет такой болезни, нет такого страдания, телесного или душевного, которых не ослабило бы время и не исцелила бы смерть. (Сервантес) Тёмные силуэты Голливудских Холмов терялись в густом ночном тумане, подступая к особняку Алистера Граута, словно безмолвные стражи его изломанных тайн. Джезабель двигалась по коридорам, её каблуки глухо стучали по каменным плитам — как отголоски затухающего сердца. Повсюду стоял запах старой пыли, затхлой крови и нечто чуждое, будто тлеющее зло витало в воздухе, погружая особняк в атмосферу непрерывного ужаса. Она остановилась у приоткрытой двери в зал, где Минг Жао уже вовсю разыгрывала свой безумный спектакль. Джезабель оставалась в тени, почти растворившись в стене, и наблюдала через узкую щель между створками. Квей-Джин, изящная и безжалостная, приближалась к Грауту, приняв облик его жены, мёртвой и воскрешённой лишь в его кошмарах. Малкавиан, потерявший связь с реальностью и отчаянно хватавшийся за её иллюзию, стоял перед ней безоружным, словно загнанное животное. «Ещё один заложник своего прошлого...» — с лёгкой грустью подумала Джезабель, наблюдая, как он тянет руки к призраку своей памяти.  Минг Жао, как искусная актриса, безошибочно играла на его слабостях, каждое движение — точный штрих к его падению. Но в какой-то момент в глазах Граута мелькнуло осознание. Он отшатнулся, и его лицо исказилось — болью, яростью, отвращением. Он понял. Перед ним — не Розали. Перед ним чудовище.  Джезабель увидела, как лицо Минг Жао исказилось от злорадного удовольствия. Одним резким движением она схватила Граута за горло и швырнула на каменный пол. Его тело ударилось о плиты, и по комнате разнеслось приглушённое эхо, напоминающее звук сломанного механизма. Квей-Джин склонилась над Граутом. Её руки вытянулись, словно паучьи лапы, а тёмная аура заклубилась вокруг вампира, когда она направила на него своё ментальное давление. Малкавиан напрягся. Его лицо исказилось от боли, но он всё ещё держался. Сила Минг Жао текла сквозь его сознание, как ледяной яд, пытаясь растопить последнюю искру воли. Но в его взгляде, затуманенном страданием, всё ещё плескалось упрямство. И вдруг он вскочил. С яростью сбросив её руку, Граут ловко кинулся вперёд — неожиданно стремительно, с тем отчаянием, которое рождается у тех, кому нечего терять. Он попытался ударить её, вложив в движение всё, что осталось от тела и духа. Джезабель застыла, внимательно следя за тем, как их тела сливаются в смертоносном танце. Граут двигался, как загнанный зверь — порывисто, точно, будто каждый его выпад был на грани инстинкта и безумия. Ещё немного — и он бы вырвался. Почти. И тогда Джезабель поняла: пора. Без слов, в одно скользящее движение, она метнулась вперёд. Её тело слилось с тенью, и удар пришёлся в нужную точку. Ладонь врезалась в грудь Малкавиана с такой силой, что тот снова рухнул на пол. Он попытался подняться, но не успел. Джезабель и Минг Жао уже действовали как единое целое — слаженно, почти зеркально, будто тренировались вместе долгие годы. Они схватили его, и, несмотря на его судорожное сопротивление, поволокли к кровати. Он бился, как зверь, но их сила не оставляла ни шанса. Граут был повержен. Две фурии — решительные и безжалостные — опрокинули его на массивное ложе. Минг Жао, не теряя ни секунды, схватила два деревянных кола, с холодной точностью вонзая их в его руки, приковывая тело к кровати. Джезабель в это время схватила моток верёвки, что валялся неподалёку, и быстро стянула его запястья и лодыжки, крепко закрепляя их узлами — точно, как охотница, привыкшая усмирять себе подобных. «А ведь она даже не знает, как бороться с нами, — подумала Джезабель, наблюдая за тем, как Минг Жао с изяществом дикой орхидеи наклоняется над пленником. — Восточные церемонии, театральная жестокость… Но колья, вбитые в руки, не остановят Сородича. Это не демонстрация — это должно быть обездвиживание». — В грудь, — бросила девушка коротко в сторону Квей-Джин. — Только так он будет парализован. — Король Шутов прислал свою марионетку? Я знаю, зачем вы здесь, Джезабель… — прохрипел Малкавиан с надрывом, с трудом выдавливая из себя слова. Лицо его исказилось от боли, но даже в этом было презрение — последнее оружие тех, кто проиграл. — Заткнитесь, Граут, — её голос прозвучал глухо, ровно, как отзвук приказа. В нём не было ни злости, ни сочувствия. Словно в ответ на эту фразу, по губам Минг Жао скользнула кривая ухмылка. Одним резким и точным движением она всадила кол прямо в грудь вампира. Граут дёрнулся, но не издал ни звука – теперь он был обездвижен окончательно, словно насекомое, пригвождённое к стеклу энтомологом. Отойдя от кровати на пару шагов, Джезабель задержала взгляд на пленнике. Граут, некогда гордый и величественный Примоген, лежал перед ними скованный, униженный, беспомощный. Его лицо застыло болезненной маской, но даже сейчас в нём жила упрямая искра. В его глазах что-то мелькнуло — быть может, безумие. Или остаток гордого смеха, того самого, что не умирает даже в агонии. Минг Жао наблюдала за ним с лёгким наклоном головы — будто рассматривала диковинный экспонат, не испытывая ни гнева, ни жалости. Только изучающий интерес. Она медленно присела на край кровати, провела изящными пальцами по его лицу — движение было почти ласковым, почти нежным, как прикосновение к любимому трофею. Затем спокойно, не торопясь, перекинула ногу через его тело и оседлала, устраиваясь сверху — как победительница, упивающаяся триумфом. Её тёмные глаза сверкнули торжеством, а губы сложились в тонкую, коварную улыбку.  Она смотрела на Граута сверху вниз — медленно, внимательно, с наслаждением. Словно каждое мгновение её превосходства стоило вечности. — Величайший из безумцев, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, полные ненависти и упрямства. — Ты даже не представляешь, сколько удовольствия приносит мне видеть тебя в таком состоянии. Её руки медленно опустились ему на плечи, вжались в плоть, крепко прижимая его к кровати. Минг Жао наслаждалась своей ролью властительницы. В её глазах пылал зловещий свет, и Джезабель, наблюдая за этим, с трудом подавила дрожь. Казалось, Квей-Джин питалась болью пленника, вбирая её в себя, как сладкий, ядовитый эликсир. Для Джезабель это было жутким зрелищем. Она ненавидела Минг Жао за её неприкрытое высокомерие по отношению к Сородичам, за её жестокие, извилистые пути, которыми та достигала своей цели. Но что-то в её действиях — в этой искусной, выверенной игре на слабостях противника — вызывало у Джезабель странное, почти болезненное восхищение. «Разукрашенная тварь... Умелая актриса…» — мелькнуло в мыслях. Без капли симпатии, но с невольным признанием. Минг Жао всё ещё сидела верхом на Грауте, и казалась полностью погружённой в процесс, словно это был не допрос, а некий ритуал. Она больше ничего не говорила вслух, но Джезабель видела, как её тонкие губы слегка шевелились, словно она нашёптывала какие-то тайные слова, проникая в глубины разума Примогена.  Малкавиан оставался обездвиженным, как муха в янтаре, но лицо его не теряло выражения напряжения и сопротивления. Широко распахнутые глаза, расширенные зрачки — всё выдавало, что внутри всё ещё шла борьба. Не физическая — ментальная. Последняя. Джезабель стояла в стороне, молча, с руками, сцепленными за спиной. С каждой минутой внутри неё росло отвращение. Она не хотела признаваться себе, но присутствие Минг Жао рядом с Граутом, её власть над ним, её незримое давление, которым она пыталась вытянуть информацию, заставляли Джезабель чувствовать себя лишней.  Пешка. Марионетка. Тень Князя. Именно так видела её Квей-Джин. Мысль об этом оставляла горький привкус на языке. Невыносимый. Наконец девушка не выдержала. — Достаточно, — процедила Джезабель сквозь зубы. Напряжение в груди стало почти невыносимым. — Если его разум не подчиняется тебе, значит, найдётся тот, кто сможет сломать его. Минг Жао не сразу отреагировала на её слова. Сидя на парализованном Примогене, она продолжала пытаться проникнуть в его сознание, пристально глядя в его расширенные, налитые безумием глаза. Её лицо оставалось бесстрастным, но Джезабель не могла не заметить, как тонкие брови восточной вампирши едва заметно дрогнули, как сжались её губы в сдержанном неудовольствии. Та, кто всегда была воплощением самоконтроля, начинала терять равновесие. Признаки раздражения — тонкие, почти незаметные — начали проступать на поверхности. Слишком долго она верила, что способна подчинить любую волю, сломать любого, кто встанет на её пути. Но Граут… был другим. Даже сейчас, приколотый кольями, с распятой грудью, он продолжал сопротивляться. Ноздри Минг Жао чуть раздулись, челюсть напряглась. Джезабель заметила это и внутренне усмехнулась. Победа была крошечной — но ощутимой. Её «партнёрша» пыталась скрыть разочарование, но не могла этого сделать в полной мере. Каждая её попытка сломать Граута, заставить его выдать хоть одну тайну о саркофаге, разбивалась о стену его безумия и упрямства. — Признай это, Минг Жао, — произнесла Джезабель тихо, с оттенком торжества. — Он не поддаётся. Плавно, словно с неохотой, та подняла голову и обернулась. Взгляд её, обычно ледяной и безмятежный, теперь полыхнул гневом. Даже намёк на поражение казался для неё унизительным. Её безмолвие, её взгляд — всё в ней сопротивлялось необходимости признать очевидное. Но Джезабель уже знала: Малкавиан оказался недосягаем. Он стал для неё замком — странным, искажённым, окутанным мраком, но надёжно запечатанным. И ключей у Минг Жао не было. — Проклятый безумец, — прошипела Квей-Джин, с трудом сдерживая ярость. Она резко отстранилась от его обездвиженного тела; движения стали резкими, полными внутреннего напряжения. — Его разум — хаос, лабиринт теней. Он прячется за своим безумием, как за щитом. Ни одно слово, ни одно воспоминание нельзя вырвать из него силой. На губах Джезабель появилась лёгкая, торжествующая улыбка. Не яркая — почти незаметная. Но в ней таилась сладкая победа: увидеть, как высокомерная Минг Жао признаёт поражение, было для неё бальзамом. — Значит, мы закончили, — сухо произнесла Джезабель, отводя взгляд от Граута и глядя прямо в глаза Минг Жао. — Если у тебя не осталось иных методов, разумнее передать его тем, кто способен раскрыть его тайны. Ответа не последовало. Лицо Квей-Джин оставалось неподвижным, но Джезабель видела: за маской молчания кипела уязвлённая гордость. — Пусть будет так, — процедила Минг Жао сквозь зубы. — Поступайте, как считаете нужным. Она медленно отошла, оставив Граута лежать на кровати, словно отброшенный трофей, и, не оглядываясь, направилась к выходу. Лишь проходя мимо Джезабель, она задержала взгляд — острый, как игла. В нём читалась угроза. Предупреждение. Обещание.  Девушка не отвела взгляда. Приняла вызов. И с наслаждением отметила этот миг: пусть он будет коротким, но он — её. Когда дверь за Минг Жао закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Джезабель медленно приблизилась к Примогену. Осторожно провела пальцами по древку кола, вонзённого в его грудь. Он оставался недвижим, но его глаза смотрели прямо на неё — мёртвые, как у куклы, и всё же полные молчаливого, упрямого сопротивления. — Ты не проронил ни слова, даже перед лицом этой твари, — прошептала Джезабель. Голос был тихим, почти задумчивым. — И я, пожалуй, даже уважаю тебя за это, Граут. Она выпрямилась, словно стряхивая с себя тяжесть этой сцены, и медленно отошла, зная, что всё остальное теперь — за волей ЛаКруа.   Лос-Анджелес, Башня Венчур   В камине вспыхнуло пламя, отбрасывая зыбкие тени на стены просторного кабинета. Но для этого мрачного, монументального помещения огонь был всего лишь иллюзией — слабо согревающей воздух, лишь символом тепла в холодной и безмятежной обстановке.  ЛаКруа стоял перед камином, не двигаясь, словно сам был частью архитектуры, и задумчиво всматривался в извивающиеся языки пламени. Его мысли блуждали далеко отсюда, перенося к образу темноволосого мужчины, чье встревоженное лицо по сей день не отпускало Князя из оков памяти.  Бывший друг. Бывший союзник. Бывший соперник. Воспоминания вспыхнули, как огонь: — Подумай, какую жизнь ты хочешь ей дать, — раздался резкий голос Мэттью, полный тревоги и гнева. Мужчина нервно ходил по тесной, пыльной комнате, его взгляд метался из стороны в сторону. — Она ещё дитя, она не выживет в твоих интригах и играх, Себастьян… — В таком случае ей придется стать сильнее, — невозмутимо отозвался ЛаКруа, скрестив руки на груди. — Зачем она тебе? Почему именно она, когда ты мог выбрать любого неоната? — Потому что я так захотел. Услуга за услугу. Отдай мне её, Мэттью. Это достойная оплата… ЛаКруа моргнул, отмахиваясь от внезапно нахлынувшего прошлого, как от назойливой мухи. Прошли десятилетия, но лицо Мэттью, искаженное тревогой и неприязнью, по-прежнему являлось ему, стоило лишь задержать взгляд на пляшущем пламени. И хотя этот момент был для Себастьяна всего лишь эпизодом в длинной череде интриг и манипуляций, последствия того выбора преследовали его, словно тень, привязанная к его душе. — Джезабель, Джезабель… — тихо произнёс он, как будто пробуя это имя на вкус, возвращаясь за массивный дубовый стол. Шериф, стоявший неподалёку, молча наблюдал за своим хозяином. Его глаза блестели в полумраке, но лицо оставалось безмятежным и неподвижным — словно маска, вырезанная из тьмы. ЛаКруа перелистнул страницу, не отрывая взгляда от документа, и сказал скорее себе, чем своему верному стражу: — А ведь в тот день ты мог её убить. Если бы Мэттью не принял верное решение… она стала бы ещё одной забытой жертвой на моём пути. — Он не мог поступить иначе, — неожиданно произнёс Шериф. Его голос был глухим, словно доносился из глубин пещеры, и лишённым каких-либо эмоций, как если бы говорил не человек, а тень. ЛаКруа удивлённо приподнял бровь, услышав столь редкое высказывание от своего верного и обычно молчаливого спутника. — Я знаю, о чем ты думаешь. И рад, что мой Шериф зачастую безмолвен. За это ты ценен больше всего. Шериф с невозмутимым видом переложил меч из одной руки в другую и снова застыл в позе идеального немого стража, словно ожившая статуя, готовая защищать своего господина до последнего. Его фигура сливалась с мраком, как будто сама тьма охраняла Князя. — Отлично, — ЛаКруа кивнул, посчитав минуту откровений оконченной. Словно завершив внутренний монолог, он вернулся к стопке бумаг — их бесконечный поток снова захватил его внимание. Подпись, печать… Мужчина автоматически двигал рукой, обрабатывая документы, принесенные Джезабель. «Ты… Когда-нибудь тебе воздастся за все твои грехи…» Подпись. Печать. «Я буду ждать этого часа». Погружённый в размышления, ЛаКруа по-прежнему восседал на своём троне-кресле, величественно и неподвижно, словно часть интерьера. Пламя в камине мерцало, отражаясь в стекле бокала и на лакированной поверхности стола. И вдруг — резкий звук. Широкие двери кабинета распахнулись. В комнату быстрым, уверенным шагом вошла Джезабель, её каблуки цокали по мраморному полу, нарушая тишину кабинета. — У нас проблемы, босс, — произнесла она, не тратя времени на церемонии. Её лицо было серьёзным, голос — деловым, напряжённым. — Граут отказывается говорить. Нам нужен кто-то… кто сможет его задоминировать. И сделать это быстро.   Голливудские Холмы, особняк Алистера Граута   Клавдий Джованни поднимался по винтовой лестнице за Джезабель. Его холодный, сосредоточенный взгляд скользил по каждому изгибу особняка Граута. Дом был пропитан запахом застарелой крови и отголосками магии, что вызывало у него одновременно лёгкое беспокойство и почти эстетическое восхищение. Этот лабиринт узких коридоров, витых лестниц и символов, затаившихся в лепнине и гравюрах, напоминал оживший кошмар. Нечто вроде «Алисы в Стране чудес», только извращённой, затуманенной мрачным безумием, но более уместной для Примогена Малкавиан, живущего здесь. Он был уверен: за годы затворничества Алистер Граут провёл здесь не один эксперимент, которые большинство Сородичей сочли бы опасными — или попросту нелепыми. Но для Клавдия эти «глупости» Малкавиана были чем-то вроде изысканного искусства. Джованни восхищался чужими попытками постичь непостижимое, даже если методы казались ему чрезмерными. Было в этом что-то почти печальное, как в безнадёжной борьбе за понимание себя и окружающего мира — борьбе, которую, как знал Клавдий, Граут обречён был проиграть. Они миновали ряд дверей, за каждой из которых таилась своя загадка, и Клавдий на мгновение задумался, чтобы он сам мог обнаружить, если бы остался здесь подольше. Но тут же отогнал мысль: долг перед ЛаКруа был главной причиной его визита, и ему не терпелось раз и навсегда избавиться от этого обязательства.  И всё же... внутри покалывало возбуждение. Эта встреча обещала быть незабываемой. — Когда же, наконец, меня введут в курс дела? — процедил он с оттенком раздражения, когда они добрались до очередного витка лестницы. Его начинало утомлять молчание Джезабель, её демонстративное нежелание раскрывать хоть что-то. Та резко вынырнула из своих мыслей и бросила на него холодный взгляд — в нём скользнуло лёгкое недовольство, но голос её остался ровным: — Сейчас мы встретимся кое с кем, и вы всё узнаете. Клавдий не стал отвечать, но движение его бровей выдало скепсис. Он не привык оставаться в неведении, особенно на чужой территории. Наконец они вошли в круглый зал. Помещение встретило их тишиной. Стены были увешаны странными предметами — алхимическими инструментами, полупрозрачными тканями, выцветшими картинами, в которых угадывались сцены то ли из снов, то ли из маниакального транса. В центре зала возвышалась стеклянная колба — высокая, как саркофаг. Внутри плавала мутная жидкость, едва заметно подсвеченная изнутри слабым фосфорическим светом. Клавдий сразу понял: это не вода. И это не просто сосуд. Он подошёл ближе, не в силах отвести взгляд. Внутри покоилась женщина, одетая в старинное платье из другой эпохи. Её рыжие волосы плавно расходились по жидкости, словно живые водоросли. Черты лица были безмятежны, но не лишены внутреннего напряжения. Спала ли она? Или была мертва? Клавдий замер. Он знал, кто это. — Так это правда...  Мужчина медленно протянул руку и коснулся холодной поверхности стекла — жест, в котором чувствовалось нечто большее, чем простое любопытство. Это было почтение. Приветствие. Молчаливый знак уважения тому, что пережило смерть — или спряталось от неё. В его глазах вспыхнул странный отблеск: смесь благоговения, лёгкой грусти и почти священного восхищения. Эта сцена пробудила в нём давно забытые чувства — тоску по временам, когда он сам был юн и искал Истину в темноте, где разум и душа шли на сделку с вечностью. — Миссис Граут, — произнёс Джованни вполголоса, почти шёпотом. Словно боялся нарушить её покой. Клавдий слышал о ней только в слухах. Мрачных. Разрозненных. Полных недомолвок. И всё же — это было слишком реально, чтобы быть выдумкой. Джезабель наблюдала за мужчиной с нарастающим подозрением. Её взгляд сузился, а внутри поднялась волна отвращения. Что-то в том, как Клавдий смотрел на эту бледную фигуру в колбе, вызывало отторжение. Его восхищение казалось ей неуместным, почти непристойным. Почти... влюблённым. Девушку передёрнуло. Как будто некромант — хладнокровный, расчётливый, смертоносный — вдруг ощутил нежность. Это было неправильно. Клавдий уловил её реакцию, даже не поворачивая головы. Он всё так же смотрел на застывшее лицо женщины в сосуде, когда спокойно, почти мягко, произнёс: — Она ещё жива. Слова прозвучали просто — но в них было что-то окончательное. Уверенность. Опыт. Он знал, о чём говорил. — Жива? — с лёгким сомнением переспросила Джезабель, недоумённо глядя на бледное лицо женщины. — Да, если так можно сказать про вампира, — усмехнулся Клавдий. Его голос был немного насмешливым. — Подойди ближе — и почувствуешь. Аура. Тонкий, едва уловимый отголосок витэ. Не дыхание, не пульс, но... присутствие. Слабое, но не угасшее. Джезабель скептически прищурилась. — Но зачем Граут держал её здесь всё это время? И что это за мерзость, в которой она плавает? Клавдий отступил от колбы, поворачиваясь к ней. В его взгляде скользнуло что-то пренебрежительное, как у лектора, вынужденного объяснять элементарные вещи. На губах появилась лёгкая, издевательская улыбка. — Формалин. Классический консервант. Используется для бальзамирования, сохранения тканей. Примитивно, но эффективно. Всё просто… если ты разбираешься в таких вещах, конечно. Она не ответила, только напряжённо выпрямилась. — Что касается причин… — Клавдий пожал плечами. — Мы говорим о Малкавиане. О безумце. Кто знает, что ему шептали его демоны? Джезабель вновь перевела взгляд на миссис Граут, и её передёрнуло. Видеть женщину, погружённую в формалин и тем не менее живую — это было слишком. Сумасшествию Малкавиан, похоже, действительно нет предела. — Как бы то ни было, — произнесла она резко, вновь обретая прежнюю холодность, — это не то, зачем мы сюда пришли. Нам нужно идти дальше. Клавдий кивнул, но по его лицу скользнула едва уловимая тень разочарования. Ему было любопытно — до жадности, до дрожи в пальцах — узнать больше о том, что скрывалось в этих мрачных стенах. Но он старался напоминать себе, что его присутствие здесь — плата по долгу. Обязательство, а не откровение. И всё же Джованни не мог не восхищаться тем, как далеко зашёл доктор в своих изысканиях. Безумие? Возможно. Но столь изощрённое, столь последовательное безумие всегда вызывало в Клавдие почти трепетное уважение. «Интересно, какой голос говорил с тобой, Алистер Граут? Что же ты пытался найти в этом безумии, пока остатки твоей души не исчезли в глубинах?» Джезабель, молча стоявшая рядом, напряжённо наблюдала, как взгляд Клавдия возвратился к стеклянной колбе. Он изучал застывшее лицо миссис Граут с такой сосредоточенностью, словно в этом мёртвом, но не угасшем взоре искал ответы на свои — никому не ведомые — вопросы. Его глаза скользили по каждой черте: по изящной линии шеи, по лицу, застывшему в умиротворённом сне. Но в этом внимании не было ничего от сухого академического интереса. Оно было личным. Почти интимным. Будто перед ним — алтарь, на котором покоится не тело, а символ. В этом сосуде Клавдий видел не просто объект чьей-то боли или одержимости. Он видел воплощение идеи, столь близкой его собственным стремлениям: к бессмертию, к сохранению ускользающего, к власти над разложением. И в этот момент Джезабель ощутила небольшой укол зависти. Не к женщине в колбе. К чувствам, что отражались в глазах некроманта. К его абсолютной вовлечённости. Граут — безумец, фанатик, извращённый романтик — создал чудовищный, но гениальный символ своей преданности. Эта стеклянная гробница была его скульптурой, мёртвой и прекрасной. Клавдий знал цену таким работам, понимал, что именно привело доктора к такому решению.  Для Джованни это не было просто телом, консервированным в химикатах. Это было доказательством того, как далеко может зайти вампир в поисках абсолютного контроля — над смертью, над временем, над утратой. И это восхищение в его взгляде, эта почти болезненная привязанность к чужому эксперименту, что сочетал в себе смерть и вечную жизнь, будоражила Джезабель сильнее, чем она хотела признать. — Нас ждут, мистер Джованни, — напомнила девушка требовательнее, чем собиралась, лишь бы отвлечь его — и себя — от нарастающей неловкости. Клавдий медленно обернулся. В чертах его лица скользнула тень неудовольствия — будто его оторвали от разговора, который был важнее всех слов. — Да, идём, — откликнулся он сухо, почти не глядя на неё. Его голос был таким же холодным и отстранённым, как всегда, но Джезабель уловила в нём лёгкий оттенок… тоски? Или это была лишь игра её воображения, спровоцированная атмосферой этого проклятого дома? Она не знала, что скрывается за спокойствием Клавдия, но это и не имело значения. Она и так слишком долго задержалась здесь, в этом сумасшедшем доме, который давил на неё словно живое существо. Они молча вышли из круглого зала и направились дальше по коридору, ступая по тёмному ковру, который поглощал любой звук. Стены вдоль маршрута были украшены странными картинами — написанными с поразительным мастерством, но наполненными тревожными, искаженными сюжетами. Клавдий замедлил шаг. Почти на каждом полотне он замечал одну и ту же женщину. Рыжие волосы. Те же черты. Повторение. Одержимость. Вампир усмехнулся себе под нос, почти с сочувствием: «До самой последней черты… Алистер, ты не просто хранил её. Ты ею жил. Её тень стала твоим богом». Неожиданно воздух рядом с ними задрожал, будто сам мир на мгновение замедлил дыхание. В полутьме вспыхнуло тусклое, фосфоресцирующее сияние, окутывая пространство зыбким маревом. Из мерцающего облака медленно вылепились очертания фигуры — плавные, грациозные, будто тень приобретала плоть. И вот перед ними стояла Минг Жао. Её облик казался одновременно призрачным и пугающе реальным. Длинное платье обтягивало стройное тело, мягко ниспадая к щиколоткам. Глаза сверкали, отражая неестественный свет — влажный, зеркальный блеск чего-то совсем нечеловеческого. Тонкие алые губы искривились в ехидной ухмылке, в которой таилась скрытая жестокость и предвкушение чужой боли. Восточные черты её лица излучали спокойствие, но под этой маской пряталась тёмная сила, едва сдерживаемая — словно смерч под шёлком. Заметив Клавдия, Минг Жао прищурилась и чуть надула губки — игриво, насмешливо, как будто он был шутом, неожиданно оказавшимся в её театре. — Минг Жао, — хмыкнул Клавдий надменно. В его голосе прозвучала затаённая ненависть, а во взгляде читалось презрение. Он смотрел на неё не как на опасного противника, а как на нечто грязное, что пристало к ботинку — и должно быть немедленно стерто. Квей-Джин ответила тем же.  Её глаза чуть сощурились, сверкая, будто в них прятались осколки льда.  Они стояли лицом к лицу, молча. Лишь взгляды, тяжёлые, отточенные, скользили друг по другу, будто мечи, изучающие доспехи перед боем. И в этой тишине, между ними, будто возникла тонкая трещина — напряжение, от которого мог зазвенеть воздух. — ЛаКруа ещё что-то говорил? — небрежно спросила Минг Жао, скользнув взглядом в сторону Джезабель. В её голосе звучало пренебрежение — словно Клавдий, стоящий рядом, был не более чем случайный предмет интерьера, не заслуживающий внимания. — Лишь предоставил нам помощника, — сдержанно ответила Джезабель, кивнув в сторону некроманта. Клавдий молча наблюдал за ними обеими, не скрывая смеси отвращения и едва завуалированного превосходства. Его взгляд ясно говорил, насколько ему претит это общество — и особенно необходимость взаимодействовать с Минг Жао. Взглянув на неё, он ощущал неприятное жжение под кожей, как будто сама её сущность была отравлена тёмной энергией, скользкой, липкой, несовместимой с его собственной природой.  На фоне мерзкой змеи Джезабель казалась почти… утешительной. Пусть и цепная собака Князя, пусть и заложница его власти — но она действовала в рамках, была понятной. Её амбиции и расчётливость — всё это соответствовало привычной архитектуре власти. В ней, по крайней мере, можно было увидеть логику. Но Минг Жао? Это было что-то другое. Как трещина в стекле, ползущая из тёмной точки. Эти демонические существа, Квей-Джин… Они представляли для него нечто инородное, чуждое и глубоко неприятное. Клавдий слышал о восточных вампирах лишь обрывки информации — о том, что они не такие, как Сородичи, иные по своей сути, отличные даже от древних вампирских кланов. Их природа, их ритуалы — всё это казалось ему отвратительным, будто эти создания пришли из самых глубин чужого мира, и единственная их цель — нарушить хрупкий баланс Лос-Анджелеса, который с таким трудом удерживала Камарилья. «Грязная кровь, инородная сила…» — думал Клавдий, сдержанно сжав кулаки за спиной, когда Минг Жао повернула к нему своё совершенное, кукольное лицо. Он чувствовал — будь всё в его власти, этих существ не было бы в этом городе. Не было бы и следа. Да, он был обязан оказать услугу ЛаКруа, но если бы не долг, Клавдий охотно стёр бы с лица земли этих чужаков, как пыль с лакированной трости. Любой союз с Квей-Джин был, по его мнению, не более чем распиской, выцарапанной на тонком льду. Хрупкой. Предательски скользкой. В глубине души Джованни знал — рано или поздно придётся встретиться с ними в прямом противостоянии. И тогда их  «жизнь» — или скорее то, что они считали ею, — закончится по его приказу. «Пусть ЛаКруа играет с огнём, если ему так хочется. Но когда пламя выйдет из-под контроля — я сам задушу этот пожар», — мрачно подумал он, глядя на Минг Жао так, словно уже видел её конец. В воздухе между ними повисла невыносимая тяжесть, словно густой туман, сгущающийся перед бурей. Минг Жао и Джезабель сверлили друг друга взглядами, словно решали между собой, кто будет лидировать в этом предприятии. Между ними стоял Клавдий, неподвижный, как изваяние, он не вмешивался в их немой спор, но наблюдал — как аристократ, созерцающий театральную постановку в гнилой провинции.  — Итак, — произнёс наконец мужчина, прорезая воздух своим ровным баритоном, — что именно Князю требуется от меня? — Граут, — первой заговорила Джезабель, ровным, деловым тоном. — Мы знаем, что у него есть информация, касающаяся саркофага. ЛаКруа считает, что вы — лучший, кто сможет заставить его заговорить. Клавдий слегка приподнял бровь, уголки губ дрогнули в насмешливой полуулыбке. — Очаровательно. Неужели вы обе не справились с бедным безумцем и решили вызвать… экзекутора? — ЛаКруа знает, что вы — специалист в таких делах, — спокойно, но твёрдо ответила Джезабель. — Он рассчитывает, что вы исполните свой долг. И полагает, что именно такого рода услуга подходит для... завершения прежних договорённостей. Клавдий коротко кивнул. На его лице не отразилось никакой заинтересованности — маска равнодушия, за которой прятались расчёт и любопытство. Он, конечно, выполнит то, что требуется. Но никто не говорил, что он не вправе выжать из этого визита собственную выгоду. Он уже понял, зачем его сюда привели. Это была не просто просьба — это была ставка. И разыгрывали её не только ЛаКруа, но и обе стоящие перед ним женщины.  Саркофаг. Вот что было истинным центром притяжения. Слухи о его могущественном содержимом распространялись по городу быстрее, чем эпидемия, и даже Клавдий, чья кровь текла в венах с римских времён, слышал о таинственном артефакте. Князю отчаянно нужна была информация. Что бы ни было внутри, ЛаКруа был готов пойти на союз с такими, как Минг Жао, лишь бы добраться до сути. И это многое говорило о страхах Себастьяна. «Великая Камарилья докатилась до того, что призывает некроманта в дом безумца, чтобы вытащить из него правду. О, Себастьян… Как же ты боишься заглянуть в зеркало. Поэтому и шлёшь вместо себя меня — того, кто смотрит в бездну каждый день и уже не моргает». Князь прекрасно знал: возраст и сила Клавдия делают его подходящей фигурой для столь деликатной задачи. Доминировать над вампиром с более древней кровью было невозможно — сила поколения и чистота крови устанавливали строгую иерархию. Минг Жао и Джезабель тоже прекрасно знали об этом. И теперь его умение властвовать над разумами, отточенное годами на тысячах жертв, должно было стать ключом к извлечению самой тёмной правды из искалеченного Малкавиана.  — Пора начинать, — прорезал тишину голос Квей-Джин, хлёсткий, как удар плетью. — Граут в спальне с колом в сердце. — Показывайте дорогу. Они двинулись вперёд — сквозь длинный, гулкий коридор, минуя круглый зал, где тусклый свет от свечей рождал пляшущие тени. Они метались по камням, словно души умерших, запертые здесь навечно, стершиеся до призрачных отголосков боли. Каждая статуя, каждый витраж — недвижимые свидетели безумия, вросшего в эти стены, как грибок в гробовую древесину.  Джезабель шагнула в спальню Граута первой, Клавдий и Минг Жао последовали за ней, как тени, войдя в покои Примогена с уверенностью хищников, нашедших жертву. Ни капли сомнения, ни мгновения колебания. Их намерения были ясны — все они знали, что Граут вряд ли покинет эту комнату живым. Комната утопала во мраке. Лишь редкие, бледные лучи луны просачивались сквозь щели в ставнях, рисуя на пыльном паркете длинные, будто вычерченные когтем, тени. Затхлый воздух был насыщен запахом гнили, пропитан тем, что не умирает — только разлагается. Среди прочего — горечь трав, будто безумие, поселившееся здесь, пытались изгнать снадобьями, но не смогли. Джезабель зажгла свет.  — Как много влиятельных вампиров решило нанести вам сегодня визит, мистер Граут, — сказала Сенешаль, её голос был пропитан ядом, как будто каждое слово должно было вонзиться в сердце Малкавиана подобно клинку. Пленник лежал на заплесневевшем матрасе, насквозь пропитанном старыми пятнами запёкшейся крови. Его руки и ноги были туго связаны, а колья, вбитые в разные части тела, раздражали мёртвую плоть, не давая ранам затянуться. Алистер Граут, некогда гордый Примоген, теперь выглядел жалкой тенью самого себя, но в его глазах по-прежнему тлел огонёк безумной непокорности. — Мистер Граут, поздоровайтесь с гостем, — издевательски-сладким голосом произнесла Минг Жао с наигранной вежливостью.  Она наклонилась ближе, почти касаясь его лицом, и её тонкий палец скользнул по его груди. Затем — медленно, с театральной неторопливостью — она вытащила из него центральный кол.  Алистер зашевелился, словно оживая, и его иссохшие губы зашевелились, складываясь в неясные слова. — Даже ребёнок мертвого бога пришёл ко мне… Пожиратель мертвецов… — прохрипел он, поднимая мутный взгляд на Джованни. — Приятного вечера, Алистер, — с насмешкой произнёс Клавдий, слегка склонив голову, будто встречал старого знакомого на светском рауте. — Вижу, вам здесь пришлось… несладко. Примоген посмотрел на вампирш, его взгляд горел ненавистью. В серых глазах Джезабель не было ни капли жалости — лишь холодное любопытство и равнодушие. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, как надменная статуя, наблюдая за его мучениями. Минг Жао, напротив, сияла лукавым торжеством. — Вы прекрасно знаете, что нам нужно, Алистер, — властно произнёс Клавдий. — Поток истины течёт извилисто… — прохрипел Граут в ответ.  На его иссохшем лице дрогнула слабая ухмылка — то ли насмешка, то ли вызов, и даже в этой жалкой позе он оставался самим собой: безумцем, мудрецом, проклятым пророком. — Я слышал о ваших исследованиях, — продолжил Джованни, чуть склонив голову. — Подумайте, что может произойти с прекрасной рыжеволосой леди… после вашей Окончательной Смерти. В глазах Граута вспыхнул огонь ярости, но он не выдал им ни единого слова. Вместо этого из его груди вырвался безумный, хриплый хохот, словно он понимал всю тщетность их усилий, или, возможно, насмехался над их невежеством. Клавдий с лёгким раздражением махнул рукой. — Подобными действиями вы нам не поможете. Джезабель, прошу, включите проигрыватель, — произнёс он, указывая на пыльное устройство в углу комнаты. Его голос был по-прежнему спокоен, но в тоне появилась едва уловимая тень досады — не на пленника, а на саму необходимость тратить время на эту игру. Многие из клана Малкавиан, особенно те, кто хоть немного удерживал структуру мысли, искали способ упорядочить свой разум. Алистер, некогда доктор и учёный, изучавший границы сознания, был одержим фиксацией наблюдений. Аудиодневник — это было в его духе. Он не доверял бумаге. Бумага лжёт. Бумагу можно подделать. Но голос… голос сохраняет истину между строк, в дрожании дыхания, в ошибке интонации. Клавдий не надеялся на прямой ответ — он знал, что Граут скорее рассмеётся им в лицо, чем расскажет всё словами. Но музыка и голос, звучащие из устройства, могли пробудить остатки памяти, спровоцировать ассоциации, врезаться в остатки изломанного разума Малкавиана, как ключ — в замочную скважину. — Он вёл свои наблюдения, — тихо сказал Джованни, будто между делом, — а важные записывал на плёнку. Я бы даже сказал — исповедовался. Некромант бросил взгляд на пленника. — Не правда ли, Алистер? Даже безумцу нужен слушатель. Особенно когда слушатель — он сам. Джезабель, чуть приподняв бровь в немом удивлении, неспешно подошла к проигрывателю. Она нажала на кнопку, и через несколько мгновений комната заполнилась шорохом старой ленты. Затем послышался дрожащий, но твёрдый голос Граута, записанный в момент отчаяния: «Я более не могу считать себя в безопасности. Я знаю это. Голоса слишком часто показывали свою правдивость, и я склонен верить им, поэтому я полностью отстранился от вампирского сообщества. Мое отсутствие, несомненно, привлечет внимание. Я просто не могу более сохранять свое хрупкое спокойствие под неделикатными взглядами моих якобы товарищей, особенно не под ЕГО взглядом. Голоса принудили меня сделать то, что я считаю Фаустовской сделкой — но у меня не было иного выбора. Ибо их потребности неизменны и беспощадны. Я запер себя внутри особняка. Я знаю, он нападет на меня, он пойдет на все, что угодно, лишь бы удовлетворить свои амбиции, и он знает, что я знаю это. Я предпринял меры по защите моей драгоценной жены — придется подождать, пока её окончательная безопасность не будет обеспечена. Этот дом был построен с учетом мер безопасности, но в то время я не предвидел всего разнообразия вампирских возможностей. Голоса эхом звучат в искаженных коридорах моего рассудка, тёмные шепотки ужасного предчувствия, возвещающие приближение конца, конца всего этого...» Когда последние слова проигрывателя утонули в тишине, в комнате воцарилась напряжённая пауза. Все взгляды обратились к Грауту — к этому измученному, тронутому безумием профессору, который когда-то отчаянно искал способ исцелить умирающую жену. Он, чья проклятая проницательность позволяла видеть чуть больше, чем следовало, теперь расплачивался за свой дар. Как он был прав, думая, что Князь уничтожит его… И теперь его палачи явились за ним. — Алистер, — прошипела Минг Жао, её голос был сладким, как яд, проникающим в самое сознание. — Просто расскажите нам всё, что нашептали вам ваши внутренние голоса. Они ведь до сих пор с вами, не так ли? Её руки скользнули к его лицу — почти касаясь, почти лаская.  Испытывал ли Граут что-то в этот момент? Может быть… но он сохранял идеальное равнодушие, искусно сдерживая любую эмоцию. — Мистер Джованни, думаю, пора начинать, — проговорила Джезабель, не желая опять созерцать игру Квей-Джин. Клавдий Джованни медленно подошёл к Грауту, его движения были плавными, почти ленивыми. Он оттеснил Минг Жао, вынуждая её уступить место рядом с пленником. Его руки, сильные и ухоженные, скользнули к голове Малкавиана и легли на виски. Некромант встретился с ним взглядом, излучая холодную власть и превосходство. — Посмотрите мне в глаза, — мягко, почти шелковисто, проговорил Клавдий, но за этим голосом скрывалась железная сила, способная сломить волю многих. — Ваше сознание — не храм, а лабиринт, Алистер. Но, к счастью, я умею читать по стенам. Пальцы Джованни начали медленно сжиматься, будто вжимая своё присутствие в саму черепную коробку пленника. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Со стороны это выглядело как детская игра, но напряжение в воздухе было таким плотным, что казалось — оно давит на стены, как невидимая сила. Даже сердце Джезабель, пусть и мёртвое, невольно отозвалось лёгким трепетом. Она украдкой взглянула на Минг Жао — та замерла с блеском ожидания в глазах. — Я… ничего не скажу, — прохрипел Граут. Его голос был слаб, но в нём ещё дрожала закалённая воля. Он упрямо избегал взгляда некроманта. — Убейте меня сразу! Ответом ему было язвительное цоканье Джезабель. — Ну что вы, Примоген… не стоит торопиться, — протянула она с ехидством. — Встретиться с Окончательной Смертью вы всегда успеете. Голос Джованни стал жёстче, медленнее — в нём звучал не приказ, а приговор: — Посмотрите. Мне. В. Глаза. Каждое слово — как шаг по плитам катакомб. Как погружение в чужое безумие. Как заклинание, вырезающее путь сквозь мрак. Граут сжал веки, будто в последней, отчаянной попытке сохранить свою крепость. Он знал, что стоит открыть глаза — и его разум станет книгой, раскрытой для Клавдия Джованни. Книгой, в которой некромант будет перелистывать страницы без разрешения, вырывая тайны по абзацу.  Гримаса досады промелькнула по лицу Клавдия, но тут же исчезла. Осталось только безжалостное спокойствие, как перед вскрытием тела. Прежде чем Джезабель успела моргнуть, его пальцы вонзились в виски Малкавиана, словно когти в глиняную маску. — Что ж, — прошипел он, — в таком случае мне придётся вырвать это из тебя. Голос обернулся раскалённым железом. Он больше не убеждал — он клеймил. Джованни предпочитали не действовать грубой силой, а медленно и методично погружаться в сознание жертвы, выматывая её до последнего. Видимо, порой буквально. Джезабель, наблюдая за ним, уловила, как на губах некроманта промелькнула едва заметная тень улыбки — жестокой, уравновешенной, даже притягательной. И вдруг, почти с досадой, она поймала себя на мысли, что именно в такие моменты, будь он смертным, а не вампиром, Клавдий был бы чертовски сексуален. Граут же, несмотря на боль, несмотря на давящий, вонзающийся в кости захват, не сдавался. Его лицо расплылось в кривой, зловещей усмешке. И он наконец встретился с ним взглядом. — Бесполезно, — прошептал Алистер. В его мутных, но всё ещё пылающих глазах блеснуло упрямство, дерзкое, почти вызывающее — словно он издевался над Клавдием, зная, что в нём кипит ярость, которую тот никогда не покажет. Сенешаль не могла разглядеть выражение лица Джованни, но почему-то была уверена: сейчас его взгляд — нечто ледяное, вырезанное из воли и гнева. — Я хочу знать, — повторил он, тише, но гораздо опаснее, — что тебе поведал твой проклятый дар об Анкарском саркофаге. Его пальцы сжались сильнее, заставляя кровь медленно сочиться из висков Граута.  — Он сильно сопротивляется, — проскрежетал Клавдий, не отрывая взгляда от пленника. Его голос, обычно бархатный, был теперь натянут, как струна. Он метнул взгляд на Минг Жао. — Так пробуй ещё, — бросила Квей-Джин в ответ.  Она наклонилась вперёд, жадно наблюдая за мучениями Граута.  — Что тебе поведал твой проклятый дар об Анкарском саркофаге? — повторил Джованни, вновь впуская свою волю в разум пленника. Секунды тянулись, как часы. Воздух в комнате наполнялся всё более густым, раздражающим ожиданием. Джезабель невольно залюбовалась стойкостью Примогена, но одновременно с этим её охватывало нетерпение. Она ощущала, как её собственное желание узнать правду — истину о том, что Граут знает о саркофаге — росло, пока не начало жечь её изнутри. И вдруг… Что-то дрогнуло. Словно тонкий слой льда, треснувший под ногой. Граут заговорил. Внезапно, возбуждённо — так, будто вопрос только сейчас впервые дошёл до него сквозь шум голосов в голове. — Ты хочешь знать… что нашептали мне голоса? — его голос дрожал, как у одержимого. Глаза сверкнули в полумраке, отражая не свет, а нечто иное — отблески за гранью мира. — Хочешь? Что ж… Я тебе скажу, что знаю… Некромант удовлетворённо отстранился, как палач, отступающий после удачного удара.  «Неужели доминирование Клавдия наконец сработало?» — подумала Джезабель, испытывая секундное облегчение. Если бы она могла, то выдохнула бы.  Но слова, что заструились из уст Граута, были совсем не тем, чего она ждала. И уж точно не тем, что хотела услышать. — Я видел… ложь, боль и предательство… — начал он, его голос звучал, как предвестие катастрофы, мрачно и жестоко.  Он посмотрел на Сенешаля. Не просто посмотрел — впился взглядом, как пророк, читающий её судьбу по теням на лице. В его глазах пылала мучительная ясность. — Тебя, кукла Короля Шутов… выкинут. Словно старую игрушку. Потёртую. Потрёпанную. Бесполезную. А потом… придёт огонь. О, да… Я вижу, как он пожирает тебя — кожу, кости, твои мнимые привилегии… всё. Всё, Джезабель. Он придёт за тобой, как за всеми, кто притворяется живым… Истерический хохот вспыхнул в комнате, как возгорание без искры. Он наполнил воздух, отскакивая от стен, как безумная симфония. Джезабель не выдержала. Она шагнула вперёд — резко, яростно — и ударила Граута с такой силой, что пощёчина прозвучала, как удар клинка. Воздух в комнате сразу охладился, словно сам страх сжался от её ярости. От обычного смертного осталась бы лишь окровавленная каша. Но Граут лишь скривился… и расплылся в зловещей, почти бесформенной ухмылке. Джезабель вся пылала — в ней кипела ярость, желание разорвать, заткнуть, уничтожить. Её кулаки сжались, как пружины. Но прежде чем она успела сделать следующий шаг, Клавдий молча положил руку ей на плечо. Лёгкое касание, но в нём чувствовалась твёрдость камня. Он не взглянул на неё — ему было достаточно её остановить. Граут повернул голову к Минг Жао. В его голосе появилась новая интонация — издёвка, окрашенная сумасшествием. — А ты… хозяйка зеркал, — прохрипел он, — сгниёшь в своём подземелье… беспомощная… обманутая… сука. Огонь и до тебя дойдёт. Да… даже до тебя, покрытая ликами, но лишённая лица. Минг Жао не пошевелилась. Её лицо осталось безмятежным, будто вырезанным из нефрита. Но глаза… в её глазах сверкнуло тёмное предвкушение расплаты. Без крика. Без слов. Убийственное. Клавдий усмехнулся. Мягко, сдержанно, почти с удовольствием. Его забавляла эта сцена. Пророческое безумие, разлитое по комнате, как благовоние перед жертвоприношением. Граут выплёскивал слова, как будто каждое из них могло обжечь присутствующих. — А что ты предрекаешь мне? — спросил Джованни с колючей полуулыбкой. Он стоял спокойно, как будто был уверен: на него не действует ничего. Ни безумие. Ни пророчество. Ни судьба. Глаза Граута вспыхнули мрачным светом, и его ответ сорвался с губ не голосом пленника — но тенью провидца, произносящего проклятие. — Смерть… в руках тёмного одинокого цветка… И снова — смех. Безумный, скрежещущий, как ржавый металл. Он катился по комнате, как чёрная вода, захлёстывая всех присутствующих с головой. Джезабель была на грани. Её глаза горели, губы дрожали, словно она вот-вот сорвётся — и от ярости, и от страха. Каждый звук, каждое слово Граута были для неё, как осколки зеркала, врезающиеся в кожу — в достоинство, в терпение, в её иллюзию контроля. — Он несёт бред! — рявкнула она, словно пытаясь перекричать не только Граута, но и собственную неуверенность. — Говори, что ты знаешь о саркофаге?! Но Граут её уже не слышал. Или делал вид, что не слышал, вновь расплываясь в своей чудовищной ухмылке. Он подался вперёд, взгляд его стал мёртвым, зрачки расширились, и он прошептал — так тихо, что слова словно вытекали из него, как кровь: — Ни...че...го… Он растянул это слово, как кинжал, вырезающий надежду. И снова — хохот. Хриплый, пугающе искренний. Он сотряс воздух, будто само помещение содрогнулось от этой жуткой симфонии. Глаза Джезабель встретились с предостерегающим взглядом Клавдия. Её руки сжались в кулаки, пальцы хрустнули — не от ярости живого, но от перегруженной воли того, кто давно не чувствует обычной боли.  Как он смеет? Этот старый, сломленный, измазанный в собственных видениях Малкавиан, насмехался над ними, как будто он — победитель, а они — его игрушки! Слова Граута продолжали звенеть в её голове. Как раскалённые нити, они пронизывали сознание, запутывались в мыслях. Они… разжигали огонь. Огонь, который невозможно было потушить. Внутри девушки что-то зашевелилось. Не пульс — пульса не было. Но дрожь в мыслях, рёв в чертогах воли. Как будто давняя, затаённая тьма, запечатанная глубоко в её крови, — вдруг проснулась, почувствовав запах вызова, унижения и боли. Зверь пробуждался. Граут увидел это. Увидел, и его глаза засияли новым триумфом. Он знал. Он чувствовал. И улыбался — той самой ухмылкой, которой улыбаются сумасшедшие пророки и демоны, видевшие рождение вселенных. Он знал: из троих присутствующих именно она — самая уязвимая. Самая молодая. Самая… трещащая по швам. Малкавиан шептал, как змей-искуситель, пробуждая в ней её слабости, её сомнения и страхи, переворачивая сознание наизнанку. — Король Шутов создал игрушку, обманул, предал, и теперь ты на побегушках! — его голос был шелестом заклинания, проскальзывающего в трещины души. — Внушил любовь, посеял страх, а в мыслях только саркофаг! Эти слова будто впивались ей в разум, обжигая, раскалывая само сознание. Её мысли дрожали. Трескались. Разлетались. Внутри — вспышки: ЛаКруа, окровавленный и одержимый, стоящий перед ней на коленях… Его горящие глаза, полные не любви, не преданности — но жажды.  Его руки на саркофаге. Его голос, шепчущий не ей… а кому-то внутри. «Это не правда… это всё иллюзии…» — билось в ней, как эхо. Но тело уже не слушалось. Воля рассыпалась. — Джезабель, держи себя в руках, — тихо, но настойчиво произнёс Клавдий, чувствуя, как её плечи подрагивают под его рукой.  Он усилил хватку, пытаясь вернуть ей рассудок силой своей воли. Но было уже поздно. В её глазах мелькнул отблеск, знакомый каждому вампиру — отблеск Зверя, вырвавшегося из-под глянцевой маски. В одно движение — молниеносно, словно удар хлыста — она выскользнула из-под его руки. Фурия. Тень ярости. Вампир, сорвавший тонкую вуаль человечности. Её лицо исказилось от чистой, первобытной ненависти. Разъярённая, хищная, она метнулась к Грауту и вонзила клыки ему в шею с нечеловеческой силой, словно желая вырвать не только кровь — но душу. Граут захохотал. Даже с рваными ранами, даже с хрипом, перешедшим в судорожный кашель, он смеялся — не потому что больно, а потому что победил. — Инструмент… — прохрипел он. — Та, кого он слепил из чужого мрака… из пустоты… и назвал своей. Клавдий стиснул Джезабель за плечи, в попытке оторвать от жертвы. Она извивалась и яростно сопротивлялась, как бешеная кошка, готовая растерзать любого, кто встанет между ней и добычей. Её клыки блеснули в тусклом свете, глаза полыхали безумием. Но Джованни был сильнее. Он оттащил девушку на несколько шагов, держа на вытянутых руках, как хищницу, потерявшую рассудок. — Джезабель, посмотри на меня, — произнёс мужчина уже другим голосом — спокойным, низким, почти ласковым. Это был голос, отточенный веками. Голос повелителя. Доминирующего. Он вонзал свою волю, как стилет, точно вглубь её сознания. — Успокойся. Джованни знал, что это сработает. Это всегда срабатывало. Но... Ничего. Ни дрожи. Ни замирания взгляда. Ни отклика. Джезабель даже не моргнула. В её взгляде не дрогнуло и крупицы повиновения. Она была поглощена Зверем — но не только им. Что-то в ней не поддавалось. Сопротивление было не инстинктивным, а глубинным, как закалённый металл. И это… удивило его. Впервые за долгие десятилетия Клавдий Джованни ощутил не просто провал — встречный отпор. Плотность крови, густоту воли, равную его собственной. Не ветвь, склоняющуюся под тяжестью приказа, а стальной прут, чужой, самостоятельный. «Кто же тебя создал?» — мелькнуло у некроманта в голове. Но думать было некогда.  Джезабель вырвалась — зарычала, и в следующую секунду схватила один из кольев, вонзённых в кровать рядом с Граутом. Времени на предостережение не осталось. Рука взметнулась — и с диким криком, сливаясь с криком собственного Зверя, она вонзила кол прямо в грудь Малкавиана. Граут захрипел. Его тело выгнулось в последнем предсмертном спазме — и в следующий миг рассыпалось в прах под её пальцами. На долю секунды в комнате повисла зловещая тишина. Примоген был мёртв. Но Джезабель… ещё не вернулась.  Зверь внутри неё всё ещё рычал, не отпуская. Её тело дрожало, как струна, натянутая до предела. Взгляд метался по комнате, остекленевший, дикий, как у загнанного животного, не различающего врагов и союзников. Склонив голову, Сенешаль резко дёрнулась — и в следующий миг её глаза, налившиеся кровавым светом, впились в Клавдия. Она зашипела и бросилась вперёд, готовая вонзить клыки уже в некроманта. Клавдий хладнокровно замер и только смотрел. Спокойно. Как учёный — за стеклом. И когда девушка почти достигла его, когда её рука уже взметнулась, чтобы вцепиться в его горло — он молниеносно, с хладнокровной точностью, вырвал один из кольев, оставшихся в постели, и вонзил его ей прямо в сердце. Глухой звук удара — и всё остановилось. Тело Джезабель застыло в движении. Джованни, не теряя хладнокровия, шагнул вперёд и галантно подхватил девушку — как кавалер, не давший даме оступиться. Он удержал её, не позволив рухнуть на пол, и всмотрелся в замершее лицо. Минг Жао едва заметно усмехнулась. Тонко. Ядовито. Как будто ждала именно этого финала. Её взгляд сверкнул — не радостью, но удовольствием. — Глупая девчонка, — прошипела она, подходя ближе. — Теперь нам ничего не узнать. Клавдий лишь покачал головой, его лицо не выражало ни сожаления, ни сочувствия — лишь небольшое раздражение. — Граут обрушил на неё эмоциональное безумие Малкавиан, — хладнокровно заметил он, не отрывая взгляда от обездвиженной Джезабель. — Она была самой молодой среди нас и самой уязвимой к этому воздействию. Следовало предвидеть это. Некромант опустил девушку на пол, как замершую статую ярости,  и устало выпрямился. В воздухе всё ещё витал остаточный запах пепла — свидетельство окончательной смерти Алистера Граута. — ЛаКруа будет очень недоволен.